Письмо в пустоту.

В этот день Леви, как и полагается ему каждую неделю, вытащил листок белой бумаги из ящика и положил его на письменный стол, отодвинув стул и сев. Его глаза как и всегда испепеляли лист, будто бы его зрачки обрели форму лазера. Он бы выжег множество слов... Тысячи, десятки тысяч, миллионы. Все те слова, которые он не успел сказать. Но те, которые он сможет написать и, наконец, в которых осмелится признаться самому себе. Под звук часов он думал. Часы тикали денно и нощно, минутная стрелка била по разуму. Тишина нагнетала. Ручка лежала на столе всё ещё не тронутая. Каждую неделю или месяц Леви пишет письма. Письма в никуда. Письма в пустоту. Письма просто так, возможно. Но не для Аккермана. Во время написания он испытывает весь спектр эмоций: от радости на его лице можно было заметить легкую и еле уловимую улыбку, а иногда он запрокидывает голову. О чем в такие моменты он думает никто не знает. В такие моменты он останавливается, кладя ручку на стол и берет паузу, чтобы дальше вновь приступить к написанию чего-то важного. Очень важного для Леви. И не только для него. Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать. В этот раз он писал Эрвину обычное письмо. Подобные письма пишут людям, которые уехали куда-то далеко и вернутся ещё не скоро. Эрвин так же куда-то улетучился и возвращаться не собирался. Недавно Леви с Габи и Фалько ходили в музей, где были вывешены портреты павших из Разведкорпуса. Для многих люди, смотрящие со стены, стали совсем другими. Не портреты, конечно, меняются, а то, что на них начинаем видеть. А видится нам знание, которое уже есть у него там, «в саду иной земли», и нет у нас, пока мы живы. Скорбя по их смертям, мы говорим «наши сердца всё ещё бьются», и, тем самым, воздаём должное погибшим. В такие моменты никакие масштабы вселенских теорий и близко не сравнятся с тем, что Леви чувствовал, смотря на портрет Эрвина в деревянной рамке. Его сердце сжималось до такой степени, что он уже не мог понять, какая эмоция его переполняет больше. Лицо при этом оставалось таким же каменным, лишь взгляд был направлен куда-то за портрет. Они были разными. Но были об одном. Леви будет вспоминать этот портрет почти каждый день. В его мыслях сразу же ярким отблеском возникали глаза цвета серебряной стали. Леви вспоминал цветы эдельвейса, стоящие на тумбочке в тот день. Рядом с ним был Эрвин. В тот последний день он подумал, что эти цветы напоминают ему Смита. «Вот бы были такие цветы, которые никто не завянут» подумал Леви. Иногда ему казалось, что он окончательно и бесповоротно порос в паутине рутины и домашних дел. Он чувствовал насилие над своим естеством. Леви задумывался, что ему суждено прожить с таким весом в своих легких всю оставшуюся жизнь. Этот вес не позволял всплыть ему наверх. Иногда он тонул. Иногда он думал, что он больше никогда не сможет подплыть к месту, где преломляется свет в воде. Иногда он думал, что он останется навсегда один в темных чертогах. Позже он осознал, что достаточно силён для того, чтобы носить этот груз с собой. Даже если это больно, хочет он этого или нет. Несение этого веса стало его целью. В тот момент ему как будто бы отрезали часть тела, и через эту рану в него струился «мир». Мир без Эрвина, мир без прошлого, спокойные дни и светлое небо над головой. «Мир», который он больше всего ненавидел. И которого больше всего боялся. Звезда Леви погасла вместе со смертью Эрвина. Но он понял, что может любить настолько сильно, чтобы отпустить. Поэтому Леви вошло в привычку написание писем Смиту. В них он мог писать абсолютно всё: начиная от описания бытовых проблем, заканчивая сухими «Я люблю тебя. Скучаю.» Заканчивая письмо такими словами, Леви часто аккуратно клал ручку на стол, откидывался на спинку стула и громко выдыхал. Ещё одно письмо. Письмо в пустоту. Письмо в никуда. Письмо Эрвину. Письмо, которое помогает Леви держаться.