Предназначение

      В лес, к Священному Кругу, давно уже никто не ходил. Обрядов много лет не справляли, и дорога высокой травой заросла. В селении почитали новых богов — сильных и грозных. Поклонялись Рэналу-грому и Набо, тому, что новую жизнь дает, а к Яаганэ — лесному духу — бегал один Мая.       Едва он начал ходить, как его потянуло в лес со страшной силой. Он не боялся хищников, непогоды и темноты и часто, бывало, ночевал у древнего Священного Круга. Родители хмурились — сын рос не такой, как другие. Они видели, как цветы тянулись к рукам Мая, как раскрывались бутоны под его пальцами, зеленела старая трава и краснели ягоды. Видели они также, что, когда Мая из леса возвращался, голубые глаза его так необычно сияли и улыбка с губ не сходила. Что там с ним было, родители не знали, но в лесу он был явно счастливее, чем с людьми. Вот только отцов Мая это не радовало. Хотелось, чтобы сын больше со сверстниками время проводил, а не с древним духом. Жрец на вопросы отца Мая разводил руками:       — Похоже, что Яаганэ сам выбрал твоего сына. Он изначально уже вам не принадлежал. Ничего тут не поделаешь.       Мая разбирался в лечебных травах, хотя его и не учил никто, и его детские царапины заживали, когда он прикасался к деревьям, будто впитывая в себя их силу. К десяти годам он уже лечил соплеменников и делал это лучше знахаря любого. Люди приходили с просьбами, и никто не уходил в слезах. Рваные на охоте раны, сломанные руки, озноб и лихорадка — всё ему было под силу. Что-то травами лечил, а порой шептал непонятное, и помогало — раны на глазах затягивались и жар пропадал. И всё свободное время Мая проводил в лесу. В забавах сверстников участия не принимал — ему было неинтересно. На моления других богов не любил ходить — отец силой тащил. Грому Рэналу и Набо приносили в жертву ревущих животных, и Мая неприятно было на это смотреть. Яаганэ никогда кровавых жертв не требовал.       Но Мая нравился молодым альфам. Сияние в его глазах завораживало, а стройное, гибкое тело вызывало желание и заставляло сердца биться быстрее. Голос у него был мелодичный, как журчание ручья, и кожа белая — никакой загар не брал. Особенно Мая нравился Сэтаю-охотнику, сильному и смелому альфе. Много раз он дарил Мая подарки и звал погулять с ним.       — Яаганэ не хочет. И я не хочу.       — Украду и силой своим сделаю, — повторял охотник, но улыбался, и непонятно было, шутит он или правду говорит. — Сыновей мне родишь, и никакой лесной дух не нужен станет, — говорил он, беря Мая за руку. — Предназначение омег — детей рожать, а не по лесу бегать.       — Когда я отца твоего от хвори лечил, ты не против был, чтобы я по лесу бегал и травы ему собирал.       — За это спасибо тебе. А когда ты мне сына родишь, тоже будешь спасибо говорить, за то, что спас и не дал в лесную тварь превратиться.       Мая руку выдернул и пошёл прочь. Сэтай позже ему красивый пояс в подарок принёс, с бляшками и костяными подвесками — прощения просил за глупые слова, но Мая руки не протянул и подарка не взял. В отчаянии отец Мая сам пошёл в лес. Хотел просить, чтобы лесной дух сына в покое оставил.       Священный Круг находился в чаще леса. Древний, как и сам лес. Дорога к нему заросла уже, и лишь узкая тропинка была ногами Мая заново вытоптана. Огромные стволы срослись стеной, и проход между ними был, но что там внутри — смертным знать не положено. Несколько лет назад храбрый Откел поспорил с друзьями и зашёл внутрь. После его на опушке нашли. Седого, с бессмысленным взглядом и текущей с подбородка слюной. Он больше слова в своей жизни не произнёс и из дома не вышел. Но к Священному Кругу никто уже подойти не осмеливался, и охотились, далеко обходя его.       Отцу Мая тоже страшно было, но он всё равно шёл. Внутрь заходить и не пытался, но, едва он только приблизился к Священному Кругу, небо потемнело и стало как ночью. Ветер поднялся, завыло и заскрежетало вокруг. Из темноты тени поднялись, и в ужасе альфа бежал домой. А только он из леса вышел, как ветер стих и солнце засияло. И в селении потом говорили, что никакой непогоды и не было.       На самого Мая уговоры родителей тоже не действовали.       — Ты не познаешь любви и никогда не родишь ребенка, — стонал омега-отец. — Ведь это смысл жизни любого омеги. Это счастье!       — Быть с Яаганэ — это смысл моей жизни, — улыбался Мая. — И счастье.       — Ты всю жизнь будешь один.       — Я буду с Яаганэ.       Говорить с Мая было бесполезно. Он почти отрёкся от жизни и собирался уйти в лес навсегда.       — Что же делать? — в отчаянии шептал отец Мая и хватал за руки жреца. — У меня единственный сын… Что станет с ним?       Жрец внятного ответа не дал. Сказал лишь, что люди сами виноваты. Когда-то почитали Яаганэ, и тот был благосклонен в ответ. Ягод и грибов было множество, никого хищники не трогали, и ни один заблудившийся ребёнок не пропал — всех Яаганэ выводил к дому. Теперь Яаганэ один и сам решил забрать себе омегу. Ему нужна чистая душа.       — Чище и невиннее твоего сына в селении нет. Да и нигде, наверное, нет. Уйти в лес к духу — не просто его предназначение. В нём частица самого лесного духа. Вот если он невинности лишится… — Жрец многозначительно посмотрел на отца Мая. — Для Яаганэ он осквернëнным станет. Лес его уже не примет.       И тогда отец задумался.

***

      Сэтай пришёл днем, когда родители неожиданно ушли к соседям, а Мая лечебные корни в ступке в порошок растирал. Поморщился, но гостя принял. Мëду поставил и хлеба отрезал. А Сэтай пришёл из леса, где охотился, и убитого зайца бросил на лавку.       — Вам в подарок.       — Я говорил, что не нужно — проронил Мая.       — Тебе, может, и не нужно, а отец твой не откажется. Сам он давно не охотится — глаз не тот. А зайцы нынче жирные. С грибами потушить можно. Съешь — пальчики оближешь.       — Я не ем мяса…       — Твой дух не велит? — хмыкнул Сэтай. — Знаю. А что ещё не велит? С альфами тоже он не разрешает?       Мая этот разговор не понравился. Он отложил пестик и хотел во двор выйти, как альфа метнулся к нему. Мая только вскрикнул, а уже оказался на полу. Сэтай его рубашку с треском надвое разодрал, и Мая закричал, дико и отчаянно. От ужаса даже первой боли не почувствовал. Бился до последнего и, лишь когда зубы Сэтая на своей шее ощутил, замер и обмяк. Больше не сопротивлялся — смотрел вверх, и из глаз слёзы текли.       — Не отдам я тебя никакому духу, — говорил Сэтай, обнимая его. — Никаким богам не отдам, пусть хоть весь мир перевернëтся. На руках носить стану, все желания исполнять. Забудь про свой лес. Ты человек и жить должен с людьми, а Яаганэ пусть другого поищет. Наши боги человечьих жертв не требуют, и твой дух тебя не получит.       Родители вернулись скоро. Сэтай Мая на лавку уложил и одеялом накрыл — Мая был безвольной тряпкой в его руках. Глаза закрыл и к стене отвернулся.       На следующий день Сэтай свадебные подарки принёс. И шкуры, и серебро, и много чего ещё. Мая пустыми глазами глядел. Сияние из его глаз ушло, и из небесно-голубых они серыми стали.       — Погубили вы меня, — только и сказал он.       Альфа-отец отмахнулся и не слушал. Дело сделано. Довольно подарки разглядывал и о предстоящей свадьбе говорил, а омега-отец смотрел на сына и радости не чувствовал. Мая сгорбившись, как старик на лавке, сидел.

***

      Свадьбу Мая не запомнил — глаз не поднимал, слов согласия у алтаря не сказал, но жрец от Сэтая тоже дары получил. Связал им руки свадебной гирляндой, и согласия у Мая не спрашивал.       Сэтай подарками мужа задаривал, ночью любил нежно, в глаза заглядывал и по дому ничего делать не позволял. Мая же подарки не брал, от поцелуев голову отворачивал и слова Сэтаю не сказал. Днём сидел у окна, невидяще глядя туда, где за высоким забором далеко синел лес. Там прохлада и мягкий мох, там ручьи журчали и Яаганэ его за руки нежно брал, ласково шептал в уши и увлекал за собой. Там, за Священным Кругом, его иная жизнь ждала. Другая и прекрасная, и Мая ничего в жизни не хотел, лишь этого жаждал. Ведь немного подождать осталось.       Теперь Яаганэ молчал. Мая бегал в лес по-прежнему и возвращался уставший, с красными от слёз глазами. Сэтай за ним проследил и увидел, как Мая вокруг Священного Круга ходит, скулит и к деревьям прижимается, обнимает, как живых. Шептал что-то, будто обещания давал. Мужа своего никогда так не обнимал. И не обнимет, с тоской подумал Сэтай. Как был чужим, так и остался. Хотел было Сэтай мужу запретить в лес ходить, но в полумёртвые глаза посмотрел и осëкся. Обнял только и прижал к себе крепко. Одна надежда, что Мая успокоится, когда дитя родится.       Дар лечения у Мая пропал. Люди заходили, но у омеги лечебных трав больше не было и прикосновения его не помогали. Зато живот расти начал. В лес ходить Сэтай не велел, да и Мая не противился — носил тяжело и больше лежал. Но живот гладил и неуверенно начал улыбаться. У Сэтая от сердца отлегло. Вроде успокоился его молоденький муж. Лесной дух его покинул окончательно.       Когда Мая хорошо себя чувствовал, вставал и по хозяйству возился. Готовил и шил одеяльце из цветных лоскутков. Сэтай наглядеться на него не мог — любил до смерти.       Роды были тяжкими и долгими. Мая не кричал, только стонал и голову на подушке перекатывал, пересохшими губами что-то шептал. Но разродился успешно, хоть и крови много потерял. Ребëночек здоровенький родился. Омежка. Мая это сразу сказал, и Сэтай обрадовался. И хорошо, что омежка, вырастет такой же красавчик, как и его муж. Мая сыночка к себе прижимал и подержать мужу неохотно давал, словно боялся, что навсегда отберëт, а Сэтай их обоих на руках хотел носить. Сам не ходил, а летал. У жреца благословение получил и имя малышу, а когда возвращался, сосед к себе затащил — брагой угостить и отпраздновать.       Вернулся Сэтай рано, а дома пусто. Ни мужа, ни сына. От нехорошего предчувствия у Сэтая руки задрожали. Сначала к родителям Мая побежал, может, муж у них сидит… Но и там его не оказалось, и Сэтай бросился к Священному Кругу. Лес встретил странной тишиной, будто вымерло всё. Ни ветерка, ни птичьего гомона…       У Круга только лоскутное одеяльце нашёл. И Мая неподалёку. На дереве висел, на пеньковой верёвке.       А прохода внутрь будто и не было никогда. Закрылся навсегда, и лишь стволы тысячелетние вокруг…