Думать о друзьях

Кодзюро очень много думал, когда смотрел на Каору. До поступления в старшую школу это не было проблемой, хотя мысли определённого толка имели место быть и раньше, но неудобств они не причиняли. Что же изменилось? По всему выходило, что ничего. Придя к такому заключению, Кодзюро успокоился и продолжил свои умозрительные упражнения с лёгким сердцем. Хотя думать о Каору было нелегко, тяжелее было не думать о нём. Кодзюро ничего не мог с собой поделать. Стоило Каору появиться в классе, или каком угодно другом месте, как он тут же становился центром всеобщего внимания. Красивым он был, зараза такая, взрослея с преступным изяществом, в отличие от гоблиноподобных сверстников. Их новым одноклассникам потребовалось почти две недели, чтобы привыкнуть к его ауре «не такого как все неземного создания». Отдельные индивидуумы ещё месяц впадали в предобморочное состояние при его появлении, другие подозревали о нём самое страшное, а прочие были в том убеждены. О явной двуличности же знали лишь единицы. Каору окружала аура неприкосновенности, он был точно сиятельный, всеми оберегаемый тотем. С идеальной осанкой и манерами самурая, в его речи то и дело звучали высокопарные архаизмы, вызывавшие у окружающих нездоровое благоговение. Один только Кодзюро давился смехом, за что неизменно оказывался осуждаем пламенным взглядом одного и порицанием всех прочих. Каору обожали учителя и все те прилежные мальчики и девочки, которые получали выше восьмидесяти баллов на тестах. Кодзюро же был душой в компании хулиганов и тусовщиков, своим в доску для куда более многочисленного общества. Тем сильнее было удивление представителей обеих категорий, когда страшная правда явилась на свет: они были друзьями. Смеха ради, они скрывали это, присматриваясь к новому окружению, и Кодзюро даже заработал две тысячи, выиграв спор: Каору-то был уверен, что статус-кво тот нарушит первым. Как бы не так. На самом деле Кодзюро даже понравилось делать вид, что они не знакомы, по целому ряду причин. О которых никому знать не следовало, само собой. Каору же хватило терпения, чтобы придерживаться благовоспитанного облика на уроках, ровно до конца весны. Первого июня он пришёл в школу с пирсингом. Это было… ну, сексуально. Смотреть и думать стало сложнее. А на следующий день он пришёл с пластырем на лице и очень хмурым взглядом. Кодзюро тогда спросил: – Порезался, когда брился? Ответ был более чем исчерпывающим. – Тха. Ха. Ха. Ха. Кодзюро это не понравилось. – А что тогда? Каору полоснул его взглядом, точно мечом, всем своим видом предостерегая: не лезь не в своё дело. Но Кодзюро не дрогнул и спокойно выдержал натиск. Каору отступил, отвернулся, не признавая поражение, как всегда, ответил подчёркнуто сдержанным тоном: – Не важно. И только позже, когда они валялись на травянистом речном склоне, выбившись из сил после гонки, Каору признался, что его «не важно» переводится как «отец ударил». Кодзюро и так об этом догадывался, но ему было важно услышать это от друга. Важно знать, что ему доверяют. Пирсинг, впрочем, никуда не исчез и даже приумножился, появившись в других местах. Каору был склонен к драматизму и выбирал наиболее демонстративные формы протеста. Кодзюро испытывал чувство гордости, когда смотрел на Каору в режиме воинствующего бунтаря. Он был готов броситься на его защиту в любой момент, но Каору справлялся без него. Рисковым парнем он был, очень. В жарком споре или попытке кому-то что-то доказать мог ненароком горы свернуть – удивился бы этому сам, но виду бы ни за что не подал. Он был истинным наследником гордого уважаемого семейства со многовековыми традициями, вероятно, в большей степени, чем привык думать. Деньгами состоятельных родителей не кичился, учился на высшие отметки, все дороги были для него открыты. Но что-то ему всё равно было не так, чего-то не хватало. Зато всё с ним было отлично, когда он становился на скейт. Хотя и питал нездоровую тягу к вычислениям. Постоянно бубнил себе под нос, высчитывал траекторию, углы, рассчитывал скорость – глупости всякие. Впрочем, по секрету говоря, Кодзюро находил это даже милым. Когда Каору сталкивался с особенно сложной задачей, у него на лбу появлялась вертикальная морщинка, забавно искажающая красивое лицо. Ну, правда, мило. Что Каору думал о нём, Кодзюро понятия не имел. Но иногда тот хмурился и огрызался ни с того ни с сего, типа: «Чего ради вылупился?» А-а, ну понятно, вылупился, в этом и причина. Но Каору не мог злиться долго, как и прожигать гневным взглядом. Быстро отворачивался, уходил вперёд, гипнотизируя развевающимися волосами. При этом, осознавая свои слабости, Каору учился, постоянно. Так что со временем их невербальные баталии стали занимать всё больше времени. Однажды, поспорив по какой-то неважной причине, они проторчали на стартовой линии целых полторы минуты, просто пялясь друг на друга. Подозрения приятелей выражались в смешках и неприличных жестах, всё больше тайных, конечно, благо всем ума хватало не произносить вслух что-то особенно близкое к истине в присутствии никого из них. Кодзюро тоже не произносил. А Каору так наверняка и думать себе запрещал. Внезапное открытие поразило Кодзюро в тот день, когда он вдруг обнаружил, что Каору тоже на него смотрит без явной на то причины. Они как-то переодевались в раздевалке перед физкультурой, и Кодзюро уловил на себе его взгляд. Кодзюро был в хорошей форме, с детства занимался спортом, качался, со знанием дела и интересом формируя мышцы. Ему нравились тренировки и, особенно, нравилось наблюдать на себе их результаты. На свою физическую форму он никогда не жаловался. А ещё он мог съесть что угодно, в сколь угодно большом количестве и за этим никогда не следовало негативных последствий, уходя в нужный плюс. Кодзюро подозревал, что именно это бесило Каору больше всего, со страшной силой. Летом, когда Кодзюро был вынужден заниматься дополнительно, и у него было много домашней работы, Каору часто приходил к нему домой. Кодзюро жил один, предоставленный сам себе. Обычно Каору помогал ему с заданиями, всегда со скуки, а не по доброй воле, но на успеваемости Кодзюро это сказывалось благотворным образом. Он начал отмечать за собой с завидной регулярностью, что у него улучшалось настроение, когда Каору приходил. Даже когда он ворчал, Кодзюро слушал его с удовольствием, ведь подобная откровенность выражала степень его доверия. Кодзюро это ценил. – Представляешь, дома каждый день одно и то же. Рис, маринованные овощи, скумбрия, мисо-суп. Я так от этого устал. Видеть не могу. – Ну, если хочешь, я могу макароны сварить. – Что угодно, только не рис. Не то чтобы Кодзюро любил готовить, для него это просто вошло в привычку тогда же, когда и постоянные тренировки, он следил за своим питанием. Но никогда не готовил для других. Тем не менее, возможность как-то проявить себя перед Каору заслуживала, на его взгляд, приложения некоторых усилий. Он не знал, почему старается. Просто ему хотелось увидеть, как может измениться лицо Каору, если ему удастся впечатлить его. Если ему удастся впечатлить его макаронами, он сочтёт это своей маленькой победой. Да, точно. Все усилия оказались оправданы. Он увидел его новое лицо – румянец на щеках и огоньки в глазах, нетерпение в жестах. Что ни говори, а большего удовольствия, чем вкусная еда, не приносит ничто. Разве только, осознание того, что еда, доставившая столько удовольствия другому, приготовлена тобой. После встречи с Адамом Кодзюро приобрёл возможность наблюдать ещё множество других выражений лица Каору, самых разных. Но по какой-то причине это совсем его не радовало. Каору чаще улыбался, у него горели глаза, когда он был рядом с Адамом. А он стремился к тому, чтобы быть рядом как можно больше и чаще. Как только перестал его, странного чужака, опасаться, буквально привязался к нему. Кодзюро мог описать это лишь худшими словами, приходящими в голову аналогиями, всякими там питомцами, собачками и прочими сумасшедшими. Хотя Кодзюро тоже был рядом с Адамом, хотел быть рядом с ним, и у него, наверное, тоже лихорадочно горели глаза, возможно, он чаще улыбался. Но не когда смотрел на Каору. Когда он смотрел на улыбающегося Каору с горящими глазами, который улыбался и горел из-за кого-то другого, всё внутри Кодзюро кипело от негодования. В такие моменты он не хотел видеть Каору. Он начал называть его прозвищем всё чаще и даже не заметил, как это произошло. Каору тоже не заметил, когда стал Черри, но не похоже было, что его это смутило. Для Адама он тоже был Черри. Доходило до смешного. Однажды вечером, когда они расходились после встречи, и по своему обыкновению Кодзюро и Каору шли одной дорогой, Каору без устали всё говорил и говорил, говорил и говорил, говорил и говорил очень много и с нескрываемым восторгом о том, как прекрасен Адам, как удивительны его навыки, как безграничны его возможности, какой он интересный и прочее-прочее… В какой-то момент Кодзюро перестал слушать, вместо этого начал злиться, извращая в своей голове услышанное ранее, выворачивал наизнанку, опошлял и ненавидел. В следующий момент услышал вопрос: – Кодзюро, ты слушаешь? То, что слышал Кодзюро в этот момент, были похабные стоны и мольбы. Он бы устыдился, но был слишком зол для этого. – Если честно, нет. – Да что с тобой? Кодзюро вздохнул. Конец августа, ночной воздух остывал, неприятным липким конденсатом оставаясь на коже. Кодзюро хотелось прийти домой и смыть его с себя. Наверное, он многое мог сказать о том, что с ним не так, вылить на Каору помои своих негативных мыслей по поводу и без, но… это ведь было глупо, так? Они друзья уже давно. Они были друзьями до того, как пришёл Адам. Разве он мог разлучить их? Кодзюро не верил в это. «Нет, это точно невозможно», – решил он. «…а разве это уже не произошло?» Он так и не ответил ничего Каору, ушёл, не попрощавшись. Плохо спал ночью. Всё никак не мог выбросить из головы удивлённое выражение на лице Каору. Удивлённое и… расстроенное? Ему следовало извиниться, он заставил его беспокоиться. «Какого чёрта я вообще об этом думаю?» Кодзюро никогда не жаловался на недостаток внимания, от поклонниц отбоя не было. Почему-то именно в ту ночь ему приспичило написать одной из них, смеха ради, не более того. Она прибежала по первому зову. Прямо как прибегали они по зову Адама. Так скучно. Не должно было быть так легко. Утром он проснулся с говенным чувством, вовсе не уверенный в том, что спал, а не бродил по кошмарам. Легковерная девчонка, млевшая под одеялом, не заслуживала такого отношения. Она ни в чём не была виновата, а он даже не знал её имени. Может и она не знала. Она звала его «Джо», только на то ей дыхания и хватало. Раздавшийся стук в дверь заставил Кодзюро вздрогнуть, резко подскочить с постели. Кодзюро понятия не имел, кому приспичило нагрянуть так рано. А потом увидел сообщение на телефоне. «Я под твоей дверью, горилла». Он был последним, кого Кодзюро хотел видеть. И первым. Но не сейчас, прошу тебя, не сейчас. – Я думал, ты меня вечность заставишь ждать! Каору прошёл мимо Кодзюро, протиснувшись в узком коридоре мимо него, не прося разрешения войти. К своим изысканным манерам он перестал прибегать давным-давно. Не в их случае. Что ж, сам виноват. Он увидел сброшенные босоножки на шпильках, короткую куртку, валяющуюся на полу. В следующее мгновение из комнаты раздался оклик: – Джо, кто там? Кодзюро задержал дыхание, а потом выдохнул, опустив лицо, встретившись взглядом с Каору. К чёрту, Америку он перед ним всё равно не открыл. Каору ничего не сказал, только издал какой-то странный звук, прежде чем плотно сжал губы, так, что они побелели. Молча развернулся и вышел. Кодзюро позволил ему это. А на душе кошки скребли. А на теле всё горело в тех местах, где Каору задел его. Везде. – Извини, что побеспокоил, – выплюнул Каору, точно ядом. Гадство. Блядство. Как это могло произойти? Кодзюро хотелось закричать ему вслед, остановить, схватить за руку и… что бы он сказал? Наверняка какую-нибудь банальную хрень из тех, что обдумывал накануне. Что-нибудь гадкое, что-нибудь обидное. «Лучше быть кобелем, чем подстилкой» – что-нибудь в таком духе, несколько слов, которые способны сравнять с землёй годы знакомства. Страшно даже подумать. …Всё всегда было таким хрупким? – Какой же ты всё-таки кобель. – А ты… всё ещё оправдываешь своё прозвище? Черри-тян? Он всё-таки сказал это. Каору следовало врезать ему по морде доской. Может быть, если бы они подрались, им бы стало легче. Но они не подрались. В тот вечер Адам был до отвратительного проницательным. – Что это вы? Ссора влюблённых? – Не говори ерунды! Просто это существо не может побороть свои животные порывы! – Просто этому существу отчего-то пришло в голову, что он может мне указывать! – Ха-ха! Адам рассмеялся, так искренне, заливисто, заслушаться можно было. Они и заслушались. В синих сумерках дожидались какого-то знака. – Вы знаете, что значит любить, хорошо знаете, – в следующий миг луна вышла из-за облаков, мертвенно-белый свет упал на лицо Адама, превратив его в застывшую маску скорби и сожаления, увенчанную болезненной улыбкой. Взгляд был обращён прочь, а голос – слаб. – Я вам даже завидую… В тот момент это их примирило – зависть Адама к ним. Очень странное чувство. Они возвращались домой под утро, плечом к плечу. И Каору спросил, словно бы невзначай, словно бы складка на его лбу не свидетельствовала о том, что он о чём-то усиленно думал всю дорогу. – Ну, так что, теперь у тебя есть девушка? – Нет у меня никакой девушки. Каору усмехнулся. Он не должен был усмехаться так самодовольно. – И правда, ты просто кобель. Кодзюро усмехнулся. Дышалось легко, шагалось легко, улыбалось легко, Адам вспоминался с нежностью. И он сказал: – Ну правда, как я могу завести девушку, когда у меня есть ты. – И как это понимать? – Как хочешь, так и понимай. – Нет у тебя меня. – Это ты так думаешь. – Остуди голову! Придурок… Кодзюро готов был поспорить: Каору покраснел. Заканчивалось их первое лето в старшей школе. Уходящее тепло, пустынные улицы, птичьи трели в уже желтеющих кустах. Занимающийся далеко-далеко за крышами рассвет. Кодзюро подумал, что это хорошее время для того, чтобы сделать что-нибудь глупо-романтическое. Например, взять Каору за руку, настолько нежно, что он растеряется, отвести за ухо прядь его волос, поцеловать. Выслушать потом поток гневной ругани, ещё раз поцеловать. Потом, когда Каору придёт в себя, он точно огреет его доской. Но, возможно, обойдётся: всё-таки Каору ею очень дорожил, а Кодзюро был крепким, не стоило зря рисковать. Ещё два квартала они пройдут вместе, и у Кодзюро есть время подумать. Спустя годы знакомства мысли о лучшем друге перестали быть его наказанием. Уже давно они были его привилегией.