Долгий путь

Сандору не нужно было идти по этому коридору, мимо покоев Сансы, по пути к своим. Можно даже сказать, что это был более долгий путь. Он все равно сделал это. Когда он подошел к комнате девушки, то замедлился, прислушиваясь. Никто не осмелится войти в покои Сансы, но он слышал разговоры, он знал, что это кому-то приходило в голову. Он будет спать спокойнее, если проверит. Сандор представил себе птичку внутри: ее волосы спускаются по спине длинными волнами, а кожа все еще розовая после ванны. Что-то разбилось и сломалось. Толстое дерево двери приглушило звук. Он повернулся на каблуках, широко распахнул дверь, готовясь к драке. Никто не причинит вреда его маленькой пташке, или он их убьет. Санса неподвижно стояла в центре комнаты, и он был на полпути к ней, прежде чем осознал, что внутри, похоже, больше никого нет. На полу валялась разбитая ваза, и Санса смотрела на нее пустыми глазами и заляпанными слезами щеками, держа кубок в руке. Она посмотрела на него, когда он остановился. — Я разбила ее, — ее голос был ровным. Она допила все, что было в ее кубке, откинув голову назад и собрав последние капли в рот, затем осторожно поставила пустую чашку на край стола. Облегчение захлестнуло его, и он сократил расстояние между ними, нежно взяв ее маленькие ручки в свои. Его глаза проследили за их мягкими линиями, пока он искал порезы. — Ты не ранена, пташка? Подняв взгляд, он обнаружил, что ее глаза пристально смотрят на него, когда в них снова начала собираться влага. — Ненавижу их! — выкрикнула она, отдергивая руки. Он не был уверен, что ранило больше: ее отвращение к его прикосновениям или знание того, что он был рядом и позволил им сделать это с ней. Он должен был защищать ее, сделать больше, сделать все, что нужно, будь он проклят. Он опустил руки по бокам. — Я тоже их ненавижу. Так было всегда, но с тех пор, как он впервые увидел эту копну рыжих волос, в нем зародилось новое отвращение. Собака в клетке, становящаяся сильнее с каждым днем, подкармливаемая жестокостью Ланнистеров. Он смотрел, как она подошла к столу и снова наполнила свой кубок, поднося его к губам, но остановилась, и вместо этого швырнула чашку на стол. Хмурое выражение омрачило ее милое лицо. «Она пьяна» понял он. Это он мог понять. Он почти улыбнулся. Это было за мгновение до того, как он осознал, что она кричит на него. Даже ее крики были скромными и чуть более чем приятными, если бы не слова, которые рвали его сердце. Слезы бесстыдно катились по ее щекам, и ее дыхание прерывалось рваными вздохами. Ее маленькие кулачки стучали по его груди, словно капли дождя о камень. — И тебя ненавижу! — она должна была напомнить себе, что он не был одним из ее мучителей, — Почему ты здесь? Почему ты всегда здесь? Перестань меня спасать! Просто дай мне умереть… — рыдая, она упала ему в грудь, — Просто дай мне умереть. Его сердце болело за нее. — Ты знаешь, я не могу этого сделать, — сказал он, нежно обняв ее. — Нет, перестань. Отпусти меня, — сказала она, но в ее голосе не было борьбы, и она позволила своему весу прижаться к нему, все еще держа руки и голову на его груди. Он отнес ее к кровати и уложил ее. Теперь ее рыдания стали медленнее, и она позволила ему уложить себя на край плюшевого матраса, но ее ладонь схватилась за его рубашку, не желая отпускать его. Он опустился на одно колено, почти возвышаясь над ней. — Почему? — спросила она шепотом. — Почему что, маленькая пташка? — Сандор посмотрел на мягкую кожу там, где ее кулак все еще сжимал его рубашку. Он, вероятно, никогда больше не будет с ней так близок. Не так. — Почему ты всегда защищаешь меня? Сандор поднял руку, скользнув пальцами по ее нежному запястью, позволяя кончикам погрузиться под край ее широкого рукава. —Ты знаешь почему, пташка, — сказал он, лаская большим пальцем тыльную сторону ее руки, его голос был низким и скрипучим. — Мне нужно, чтобы ты сказал это… пожалуйста, Сандор. Его имя звучало как мед на ее губах, и он понял, что она была так близко, что теперь он чувствовал запах вина в ее дыхании. Как он хотел признаться, хотел сказать ей, что она красива и единственная, кого стоит спасти в этом жалком мире, но ничего хорошего из этого не выйдет, только еще больше боли. Она, казалось, знала это и освободила его от вопроса прикосновением губ, похожим на касание перышка. Он обрел всю сладость, которой никогда не знал. Ее губы приоткрылись ровно настолько, чтобы зажать между ними его нижнюю губу. В поцелуе была грусть и тоска. «Боги, заберите меня сейчас» - подумал он, - «позвольте мне умереть с ее вкусом на моих губах».