Мой взгляд.

— Так мой путь, он… окончен? — Да, Иса. Ты справился и можешь жить как обычный человек. Твоя работа и твой вклад были неоценимы, хорошая жизнь на земле — меньшее, чем я могу отблагодарить тебя. Опустившись на камень, словно вовсе не боясь испачкать белые одежды, Аллах вытянул в сторону руку, и пустынные цветы резко поднялись к нежным ладоням, взрастая за мгновения. Погладив пальцами один из бутонов, мужчина сорвал его, а после осторожным движением вплел в кудри своего посланника, вслух отмечая, что ему, безусловно, к лицу желтый; таким же мягким жестом он огладил молодое лицо и губами прикоснулся к переносице Иса. Из всех пророков он более всех понравился Аллаху: возможно, тем, что был очень похож на него самого — любящий людей и возлюбленный ими, искренне стремящийся помочь и нуждающийся в нежности так же, как в том, чтобы делиться ею. Как никто другой он заслужил не только любовь Аллаха, но и любовь человека. Иса всегда стремился к чужому теплу, словно мотылек, ориентирующийся на Луну, но не на Солнце. Отступив от друга, что вступил в брак сразу после того, как они схоронили Симона на кресте, Иса оказался одинок и растерян, словно выброшенный на улицы Египта котенок, а потому тянулся к Аллаху как к единственному возможному спасению, прижимаясь щекой к теплой ладони и устало прикрывая глаза. — Спасибо, что ты был со мной все это время. Теперь ты уйдешь? Аллах улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. Что ж, он действительно собирался сделать именно это: мальчику нужен был отдых после всей этой божественности, после трех лет проповедей и скитаний, после того, как он потерял друга, распятого вместо него, и возлюбленного, которому было уготовано другое руками самого же Исы. Они запомнили эту свадьбу и количество вина на ней надолго, но назаретянин не жалел даже в самых эгоистичных мыслях. — А ты хочешь, чтобы я остался? Кивнув, Иса коснулся обкусанными губами, не в пример губам его бога, смуглого запястья, держа чужую руку своими пальцами, и стремительным жестом упал на колени, упираясь лбом в чужие и целуя их. Тихое «пожалуйста» разрезало молчание пустыни мольбой о том, чтобы не познать одиночества более, чем до этого; Аллах растерянно выдохнул, вплетая пальцы в кудри Исы и встрепывая их так, чтобы желтый цветок цистанхе не упал ниц. И Аллах решил быть с ним, чтобы не оставить своего — уже даже не пророка, — друга, так же, как когда-то остался один на один с собой.

***

Они попрощались с близкими людьми Исы, а после с небольшим количеством еды и воды, зная, что не пропадут, пошли через пустыню, быстро оставили за плечами Мертвое море и Иордан забыли про проклятую Голгофу и Иерусалим. Аллах обнимал уставшие долгим походом человеческие плечи, не говоря о том, что уже давным давно юноша приобрел куда большие силы для того, чтобы спокойно преодолевать расстояния и большие, но все-таки в Каире с бесконечной лаской во взгляде и прикосновениях разминал их, растирая масла, не переставая удивляться тому, насколько Иса остается нежен и расслаблен с ним, словно и не с богом вовсе. Это было именно тем, чего всегда хотел сам Аллах: путешествие, долгое и бесцельное, в приятной компании — так действительно ли он дал Исе возможность прожить, или все сложилось ровно наоборот? Мальчишка не боялся смерти с рождения, сопровождаемый Аллахом и его ангелами, знающий, что после вознесения все будет лишь лучше. — Иногда мне снится распятие Симона. — признался однажды Иса, когда Аллах вышел из дома, где они остановились на ночь, и застал его со стаканом вина — только когда мессия повернулся к нему, заметил, что глаза у него покрасневшие от слез, и тут же приобнял за плечи, глядя уже внимательнее. — Имела ли эта жертва смысл для него? — Эта жертва вознесла его до одного из моих джиннов. Будь спокоен, Иса, твой друг напрасно не погиб. Удовлетворенный, Иса прижался ближе и прикрыл глаза, уткнувшись в шею, покрытую тонкими золотистыми нитями, а после успокоенно уснул, греясь на циновке у разведенного костра.

***

Если бы кто-то спросил их, как часто они вспоминают все, что было, они бы с уверенностью ответили, что почти никогда. Каир остался за плечами и они шли дальше, не без удовольствия проводя время в суровых условиях, помогая друг другу отмыть пыль со спины в редких оазисах и думая лишь о том, где они рано или поздно осядут, строя предположения и делая ставки на то, какой город им обоим станет по душе, чтобы осесть там хотя бы на несколько лет. Римляне уже не настораживали, а скрытые страхи остались где-то очень далеко, очень незаметными. Море смывало все самое плохое, заставляло позабыть о том, что когда-то было тяжело и больно, а легкие хлопковые ткани давали почувствовать свободу тепло. Когда при входе в Карфаген, заново отстраивающийся римской империей, они услышали крики чаек и шум базара, то сразу поняли — это то, что им нужно. На ходу разглядывая богатый город и слушая его историю, Иса невольно нежным движением вцепился в руку Али, чтобы не потерять его: с загоревшимися глазами его бог начал бегать между торговцами, словно искренне пытаясь исчезнуть из поля зрения юноши, но тут же находился снова, пытающийся сбить цену за какой-то товар, хотя мог бы скупить весь этот город без лишней мысли. Искренняя и нежная улыбка Исы довольно скоро стала почти напряженной — усталость брала свое, так что, быстро догнав Аллаха, он потянулся к его уху, оглаживая ровные смуглые плечи. — Али, давай сначала найдем ночлег, а потом обставим уже его всем звенящим и блестящим? Пришлось соглашаться — если им не удастся найти место, где они могут остаться на ночь, придется по очереди у моря сторожить все, что Аллах так быстро скупил. Он тоскливо обернулся на прилавки, а затем согласно кивнул, коснувшись губами макушки Иисуса, прежде чем увести прочь на поиски дома, где они могли бы обосноваться на время.

***

Ворчливая старушка на юго-востоке города, почти у самой его черты на отшибе, согласилась продать им дом за непомерную стоимость, даже не слушая которую, Аллах заплатил и сверху — лишь бы более не возникало вопросов. Он и так не выглядел бедно: увешенный украшениями, подобно кому-то из древних египетских фараонов, с подведенными хной глазами, мужчина больше и правда напоминал бога, нежели человека. Иса любил смотреть на него: стройный, ровный, с блестящей на солнце смуглой кожей, Али привлекал не только его внимание; он заставлял влюбляться в свой образ многих, почти всех из тех, кому было уготовано видеть его лик. — Надеюсь, мы друг друга поняли верно и оба хотим остаться здесь, Иса? Иса, побледнев от властного прикосновения к подбородку, кивнул и сглотнул вязкую слюну, вдруг поняв, что задумывается уже совсем не о том, о чем следовало бы. Он смущенно прикрыл глаза и тут же отвел взгляд, моментально начиная корить себя за это. Аллах напрягся лишь на мгновение, а затем, улыбнувшись, кивнул в ответ. — Я знаю тебя чуть больше, чем ты можешь подумать, Иса. Главное — не бойся. Не став принимать это как призыв к действию, он посмотрел в ярко-зеленые глаза внимательнее всего на несколько долгих мгновений, после чего снова прижался к теплой ладони щекой, потираясь об нее словно оголодавший котенок, жмурясь от полноты любви. Улыбка на губах обоих была понятна и проста, и закрадывающиеся чувства не пугали.

***

— А что насчет Мухаммада? Он же тоже был твоим пророком и говорил о том, что… Устанавливая наргиле* и одновременно разливая вино по кружкам, Аллах слушал размышления Исы лишь отчасти, куда более занятый бархатным тембром юноши; он фыркнул при упоминании имени Мухаммада и качнул головой, перебивая: — Он был тем, кто просто воспользовался моим безразличием к происходящему в то время, и установил в религии свои законы, не имеющие ничего общего со мной: как понимаешь, я бы вряд ли запретил наргиле и вино. Пей, мой хороший, вино отличное, — сказал Аллах, отпивая несколько глотков, а затем отдавая второй стакан своему спутнику, — Не жалеешь, что решил провести жизнь с тем, кто сам едва ли понимает происходящее? Иисус покачал головой. Он придвинулся ближе и втянул в себя дым из трубки, а после опустил голову на плечо Аллаха, ласково коснувшись губами основания шеи. Стало немного яснее: большинство запретов пошли из-за человека, что возомнил себя богом, но не более того. Он более не боялся задавать вопросы, слушал с интересом, примыкая ближе к чужому телу по мере опьянения, а после и вовсе не постеснялся завалить Али на мягкий диван, опираясь локтями по обе стороны от его лица. — Мне нравится с тобой, это интересно. Легкая улыбка на губах обоих стала поцелуем. Иса прижался ближе, увлекая своего бога глубже, слыша, как при каждом медленном, размеренном движении на нем звенит металл, который так не нравился сейчас самому Иисусу, но не останавливался, наслаждаясь перезвоном колокольчиков и теснотой. Дым от наргиле тем сильнее рассеивался, чем более времени они уделяли друг другу в поцелуе, ласках; Иса уже не искал в своей голове подводных камней, послушно раскрывая рот навстречу требовательному жесту и лишь едва вздрагивая, когда все становилось все более и более интимным, честным. Али вел, показывая, прежде чем под искусанными губами выгнуться обнаженной грудью навстречу; перехваченная Иса лидирующая позиция шла ему, несмотря на неопытность и беспокойность. Не привыкший к настолько ласковому и нежному обращению, Аллах нетерпеливо трогал подушечками пальцев чужую спину и судорожно сжимал темные кудри у основания, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не толкнуться глубже в горячий рот, когда прелюдии стали более откровенными. — Не торопись, — противореча собственным нетерпеливым желаниям, потребовал Али, мягко опуская ладонь на чужой затылок, и поглаживая его, прежде чем почувствовал, как горячие губы и язык опустились ниже, и тут же несдержанно застонал, цепляясь пальцами за подушку, что лежала у него под головой, — Иса… Тот слышал едва ли. Сжимая стройные бедра и избавляя Аллаха от остатков светлой одежды, он не переставал руками изучать крепкое тело — мужчина был выше него, сильнее, но теперь искренне казался самым слабым и изнеженным человеком, вздрагивая в особо чувствительные моменты, когда пальцы внутри податливого тела двигались так, чтобы доставить как можно больше удовольствия, растягивая. Подобно взрослому ленивому коту Али потянулся ближе в ответ на крепкие объятия и втянул Иисуса в новый поцелуй, чувствуя, как кровь, вновь моментально вскипевшая в нем, призывала к большему. Это было ощутимо и самому Исе, что мягким движением приподнял чужие бедра, устраиваясь между ними, и самому Али, когда руки любовника, мелко дрожащие от возбуждения, прижали его ближе и крепче, а сам он осыпал жаркими поцелуями смуглую кожу. Несдержанные и громкие стоны Аллаха и царапины на загоревшей спине расцветали заново, когда они сливались в нечто единое, слаженное, превращаясь в бесконечную нежность и трепетную любовь в рассеявшемся дыме. Не прикрытые ничем, не стыдящиеся и ласковые. — Все хорошо? — Сильнее, — попросил Али между стонами и тут же вжался лицом в основание тонкой шеи, судорожно сжимаясь вокруг чужой плоти и снова подставляясь ладоням, что доводили до исступления более, чем чьи бы то ни было до этого. Громкий прерывистый стон и такие же жадные, крепкие объятия при обоюдном удовольствии, где воздух был раскален до предела, а эмоции — на пике, не давали остановиться до конца. Судорожные ласки продолжались еще долго, как и глубокие, нежные поцелуи, доставляющие не меньше приятных ощущений и тепла.

***

Залитая маслами ванная пахла слишком сильно. Али наслаждался, опираясь спиной о чужую грудь, на которую опустил голову, прикрыв глаза; Иса периодически чесал нос о его черные волосы, неизменно оставляя поцелуй и проводя пальцами по все еще слишком чувствительному телу, вырывая редкие слабые стоны и замечая, как он покрывается мурашками. — Останемся в Карфагене? — наконец спросил Иса, нарушая тишину и вплетая во влажные волосы своего бога цветок цистанхе, стоявшего на тумбе при ванной. Глянув на него снизу расслабленно, обнажая изумруд глаз, Аллах улыбнулся. Спокойствие, охватившее обоих, не поддавалось никакому объяснению — зарождение сладострастия и теплой привязанности можно было назвать чем-то сродни той же божественности, требующим не меньше отдачи и чувственности. — Только если поцелуешь меня сейчас же.

*Наргиле — древний аналог кальяна.