Скорпионы.

— Тебе следовало бы обуться. Здесь скорпионов столько, сколько ты звезд по ночам не видишь, рано или поздно какой-нибудь из них все равно вонзит тебе жало в пятку — и все, конец истории великого мессии. Иисус рассмеялся, улыбаясь уголками обезвоженных искусанных губ. Не ему рассказывать Искариоту про волю Господа, не Иуде слушать о том, что Иисуса не тронет ни одно живое существо или болезнь, пока он не исполнит своего долга. Все в руках Бога, и они это понимали; более, чем ее, назаретянин чувствовал лишь заботу товарища, когда давал обуть себя, согревая чело Иуды мягким поцелуем в знак благодарности. Обувь Иисусу не нравилась, как не нравилось и большое количество одежды — он чувствовал себя некомфортно с излишними слоями чего угодно на себе; Иуде не нравилась каждая затея друга и Равве, но противиться походу сквозь пустыню было бы все равно, что противиться дыханию. Здесь проходила вся их жизнь, начиная с самого начала, и к пескам и жаре оба хотя бы немного, но были привычны. Тем более, что шли они к соленой воде, вдвоем, без апостолов, словно вспоминая детство, которое провели вместе. Крепче держась за руку Иуды, чем обычно, Иисус поднялся с камня после привала и бодро зашагал следом, сразу же начиная путаться в сандалиях в этом сухом песке, но ни в коем случае не отставая. От волнения при виде серьезного лица друга ныл бок, который Иуда прокусил ему еще в детстве, ближе к животу, но назаретянин только нежной улыбкой освещая и без того яркую солнцем пустыню, хватался за подол чужой туники, быстро догоняя и рассказывая что-то совсем отвлеченное. Божественная тема обоим стояла поперек глотки до дерганных жестов и лающего тона — все-таки они не были высшими существами. Именно сейчас они были двумя совершенно обычными людьми, которые, дойдя до большой воды, замерли, принюхиваясь, запоминая запах свежести и соли, разглядывая бесконечный горизонт. Иисуса все больше раздражала обувь, и он снял ее под ворчание Иуды, прежде чем ринуться к нагретой солнцем воде мочить ноги и лицо. Пить ее было не просто невозможно — невыносимо даже губы облизывать, но он полез туда снова сразу после того, как Иуда затолкал в него максимальное количество еды, которое только смог, наблюдая, как назаретянин отлавливает ящериц. — Я погорячился про скорпионов; судя по тому, как на тебя реагируют ящерицы, и скорпионы скоро начнут принимать тебя за большой теплый камень. Иуда погладил хладнокровное, а Иисус усмехнулся, склонив кудрявую голову к плечу, и погладил по лицу друга. Единственное, что себе позволил Иуда — поцелуй в открывшуюся шею, ласковый, но такой чувственный и сладкий, что у обоих свело скулы; впредь все понятно без лишних слов, пока они на некотором расстоянии друг от друга, касаясь лишь кончиками пальцев, смотрели вверх на звездное небо, не переговариваясь. Соленая вода держала лучше обычной, позволяя расслабиться на собственной поверхности, почти что засыпая. Обещание пойти ко дну с плотным ужином Иисус не сдержал, хотя правда очень пытался. После вымывания с себя соли в какой-то проточной реке, они уселись у костра, разожженного Искариотом; Иисус обсох, грея руки и подаренную Иудой перламутровую раковину над огнем — единственную, что не потерял в море, — а затем забрал одну из фляг с водой, которую они набрали в реке, делая из нее пару глотков вина. С хитрой улыбкой передав ее Искариоту, он облизнулся и надел все-таки тунику, а поверх кофту, кутаясь. Иуда, впрочем, лишь иронично покачал головой — Иисус совершенно бессовестно пользовался своим даром делать из воды — вино. Хоть оно и было достаточно хорошим. Иисус понимал, что если не скажет правду сейчас, то вряд ли скажет уже когда-нибудь. Сейчас он был почти уверен в том, что все закончилось — голова бессмысленно-пустая, а страх исчез, оставив его наконец Иисусом, а не Мессией или сыном Божьим. Даже если Иуда оттолкнет его, Иисус, по крайней мере, больше не будет чувствовать рвущееся наружу тайной сердце, он примет отказ спокойно — возможно, это и будет хуже креста, но Иисус отчего-то был уверен, что друг все равно останется с ним, даже если чувств не разделит. Господи, только не смей появиться после этого. Если бы потребовалось, Иисус бы замарался во всех грехах, лишь бы Бог отпустил его и отдал тому, кто действительно был нужен назаретянину и наоборот. — Иуда, — позвал Иисус.