Невод

Мысли о вас, господин, Приходят одна за другой, Как слой за слоем ложится Белый снег на вершине, Где в соснах гуляет ветер. — Хара Мототоки

       Так странно, что часть ритуала смерти живёт в памяти потомков дольше деяний самого человека. Как будто все самураи, ронины и поэты когда-то родились лишь для того, чтобы умереть, а их предсмертные, агонизирующие мысли остались жить. Дзисей тысячи, многие из них — настоящие шедевры. Их малую толику Сандаю знал наизусть. Что-то приходилось учить в университетские годы, что-то заставлял учить Такемура-сенсей. Он всегда говорил, что важно знать не только как убить человека за доли секунды, но и как следует жить самому, как жили твои предки. «Дерево без корней — не более, чем ломкая палка» — говорил он, а Сандаю про себя думал, что сенсей просто сублимирует безграмотное детство. Но слушал и покорно учил. Может потому что верил. А может просто чтобы покрасоваться перед сенсеем. Нет в этом ничего постыдного. Ученик самурая всегда хотел поразить учителя, во все времена.        Что же, вот и поразил. Своей бесполезностью.        Сандаю только и осталось, что смотреть в потолок, в мыслях гоняя по сотому кругу строчки разных дзисей. По всем правилам он, если мнит себя самураем, должен сочинить подобное и оставить его для потомков, а себе вогнать в живот танто. Или любой другой нож, хоть для сыра — всё равно, импланты в руках дадут достаточное усилие даже карандашу. Но Сандаю так сделать не может.        Во всех этих датчиках, проводах от мониторов, трубках, подающих что-то взамен повреждённых имплантов, и режущих глаз белизной бинтах Сандаю чувствовал себя попавшейся в невод форелью. Он малодушно не открывал глаз, чтобы не видеть себя… таким. Распятым. Прибитым к больничной койке, распластанным, как животное для экспериментов. Беспомощным. Он ничего не может сделать. А даже если и сделает, то лишь усугубит своё положение. Ведь всё это не какая-то блажь. Всё это нужно. Чем больше Сандаю будет сопротивляться врачам — тем позже встанет на ноги, тем позже вернётся на пост. Тем больше дурного может произойти с Ханако-сама. И почему? Потому что её охранник, прославленный киберниндзя, гордость «Арасаки», проиграл жалкому оборванцу!        Тут и правда впору совершать сэппуку. Но Сандаю даже если бы смог подняться с койки, всё равно бы не сделал. Перед сомкнутыми веками появлялся образ заброшенной стройки. Хлопали на холодном ветру клеёнчатые прозрачные шторы, на них играл красный и синий свет от платформ. Пахло гарью и дымом от шашек, раскалённым металлом, кровью — то ли чужой, то ли своей, не разобрать было. И над Сандаю нависало лицо, что в красных огнях казалось лицом не человека вовсе, а какого-то ёкая. И Сандаю думал перед этим лицом совсем не о смерти, не о том, что он подвёл Ханако-сама, не о том, что он опозорил учителя — Такемуре тогда его проигрыш был только на руку, но какой наставник хочет знать, что его ученика опрокинула навзничь уличная шпана? Нет, нет… Сандаю думал лишь о том, чтобы его не убили. Все импланты замкнуло, голова соображала плохо, как будто по ней каким-то мощным скриптом долбанули, даже рукой не пошевелить. Только бы не убили. Только бы не трогали. Только бы оставили жить…         — Вечно вы с проклятой самурайской честью! — крикнул тогда оборванец, со злости разрядил дробовик в стену, отдышался. — Что ж… сегодня вам повезло. Скажите спасибо вашему другу Горо.        Скажет. Непременно скажет, если они с Горо встретятся на том свете.         — Опять участился пульс. Ввожу бета-блокаторы…        Писк оборудования так резанул уши, что Сандаю едва не взвыл. Торопливые шаги, странный резиновый призвук — как будто подошва прилипала к кафельным полам. Через всё это звонкий девичий голос слышался как будто бы из другой вселенной. Раздались несколько щелчков, стук стекла о стекло. Рука, к которой подсоединили капельницу, будто на мгновение онемела. Прошло мгновение, второе. Третье.         — ЧСС нормализована. Провожу проверку… — раздались стук пальцев по мониторам и звуки смены интерфейса. — Соматических отклонений не зафиксировано. Остальные показатели в пределах допустимых значений. Вероятная причина инцидента — психологическое напряжение. Конец рапорта.        Сандаю тихо рассмеялся, но смех этот быстро прервал кашель. Всё вокруг показалось ему до крайности абсурдным, нелепым, несуществующим. Как будто всё это не с ним, а он заперт в странном сюрреалистичном сне, который должен кончиться с минуты на минуту. Как во всё это верить? Арасака Сабуро жил полтора века, и вдруг умер, его мятежный сын забрал корпорацию в свои руки, лучший из лучших и самый преданный сотрудник якшается с каким-то оборванцем на улице… Горо погиб… Горо… Сандаю не хотел в это верить больше, чем в собственную смерть. Нет. Не может быть. Только не с ним. Разумная часть Сандаю говорила, что иного исхода быть не может — Горо подписал себе смертный приговор, ведь он столкнулся не с учеником. Тот бы ничего с ним не сделал. Может, вырубил, если бы Горо упорствовал, и всё. Стоило так сделать, когда они встречались в какой-то подворотне под мостом. Выговор? Враг корпорации, раз помогает попавшему в опалу телохранителю Сабуро? Да плевать. Горо был бы жив. А сейчас он мёртв.        Тогда если всё-таки Сандаю поступит по обычаю, то это выйдет даже не сэппуку, а синдзю какое-то.         — Вы так каждый мой чих фиксируете? — спросил Сандаю, и слова давались ему с трудом.         — Ну… да?..        Сандаю всё-таки открыл глаза. Сначала картинка смазалась, поехала, разложилась на голубые всполохи — так настраивалась оптика после бездействия. Затем глаза резануло белым. Стены, потолок с яркими лампами дневного света, даже корпусы датчиков и мониторов — всё тут было такое… странное. Стерильное. Как будто из мира вокруг просто выкачали цвет, стёрли каким-нибудь жутко концентрированным растворителем. Хирургический костюм, шапка на волосах и маска у доктора тоже были белые, и цветом обладал только участок её кожи, что виднелся из-за прозрачных очков.         — Вы же понимаете… — доктор отвернулась от Сандаю вновь начала что-то набирать на мониторах. — Мы исполняем распоряжения. Если у вас какие-то вопросы к… политике использования конфиденциальных данных, то…         — Это всё было в контракте. Я помню. Не утруждайтесь, — Сандаю посмотрел в потолок, пытаясь разглядеть на его до тошноты идеальной поверхности хоть один изъян. — С госпожой Ханако всё в порядке?         — Да-да. Мы ей отчитываемся о ходе терапии. Сейчас она находится на авианосце Куджира под защитой корпоративных сил.         — Каких? Надеюсь, не Ёринобу?         — Вот этого я сказать не могу.         — Значит, не в порядке.        Доктор тяжело вздохнула. Вновь что-то пересчитала. Затем она села на стул рядом с койкой, и Сандаю волей-неволей повернул голову к ней. В конце концов, на её изжелта-смуглую кожу и зелёно-карие глаза смотреть намного интереснее, чем на бесконечную белизну.         — Как вы себя чувствуете? Нет никаких зрительных артефактов, уплощения картинки, сужения поля зрения?         — Нет. Только какой смысл, если всё просто сливается.        Доктор взяла планшет на колени и что-то вбила.         — Хорошо, значит, серию цветовых тестов придётся начать чуть раньше… Я сейчас назову случайный ряд слов, а вы воспроизведите его, как сможете. Вы меня слышите?         — Слышу, — Сандаю вздохнул. — Готов.         — Хорошо, слушайте внимательно: хром, соль, зонт, шатл, рысь, вой, клин, лён, сталь, волк.         — Хром, соль, зонт… — Сандаю чуть повертел головой. Жёсткая синтетическая наволочка неприятно чесала кожу. — Вой, волк, рысь… сталь. Клин. Всё.         — Замечательно… — и вновь пальцы застучали по экрану. — Кратковременная память не нарушена. Думаю, тесты на ориентацию и построение когнитивной схемы происходящего излишни. Мне кажется, резидент быстро устаёт от тестирования.         — Нет, ничуть. Если это необходимо — я всё выполню, — ответил Сандаю.         — Представления о социальной приемлемости тоже сохранены. Предварительный анализ — когнитивные функции сохранны в полном объёме. Как ваше общее самочувствие?         — Неплохо.        Конечно, неплохо. Сандаю почувствовал себя дураком. Как форель в неводе может считать, что ей «неплохо»? Какое он право имеет на это «неплохо», если его довёл до больничной койки какой-то оборванец, с Ханако-сама могут сделать всё, что угодно, а Горо и вовсе погиб? Он должен быть мёртв. Он ведь… старый дурак! Мог бы сидеть смирно и не играть в мстящего ронина. Кончился бы парад, может, Сандаю придумал, как незаметно протащить его на корабль и спрятать в Кагаве, пока в «Арасаке» не успокоятся и Ханако-сама не выторгует у Ёринобу прощение для Горо!..         — Вы говорите честно?         — Понятия не имею, — Сандаю покачал головой. — Не спрашивайте.         — Ладно, допустим. На сегодня закончим.        Обычно в этот момент доктор приглушала лампы и уходила, оставляя Сандаю один на один с трубками, капельницами и беспомощностью, но на этот раз почему-то задержалась. Странно. Случилось что-то плохое?         — Послушайте, сейчас… скажем так, к вам хочет зайти один из ваших хороших знакомых. Вы сможете его принять?         — …смогу, — после секундной заминки ответил Сандаю. — Надеюсь, это не Адам Смэшер.         — Почему вы так решили?         — Всё слишком подозрительно. Может, вы хотите меня обнулить.        Доктор странно хмыкнула.         — Нет-нет, никакого Смэшера. Эту встречу устроила госпожа Ханако. Она подумала, что это пойдёт на пользу и вам, и вашему… другу. На время мы отключим камеры и звукозапись в палате.         — Или вы хотите, чтобы я поверил.         — В технических вопросах госпожу Ханако не обманешь, поэтому… можете не беспокоиться. Тогда я вас оставлю. Можете отключать, — доктор повернулась куда-то в угол комнаты. — Подождите минуту или две.        Подождёт, конечно. Что ему ещё делать? Сандаю вновь положил голову прямо. Пара прядей выбилась на лоб и неприятно лезла в глаза. Пришлось смахнуть их свободной рукой, той, к которой не была подключена капельница. Кто это может быть? Неужели Ханако-сама? В конце концов, кому ещё. Можно волноваться поменьше. Если она может приехать с авианосца в медцентр, то всё не так уж плохо. Главное, чтобы с ней не были люди Смэшера. Это будет откровенно хреново. Вот киборг проклятый — он прекрасно знал о диверсии. Будь Сандаю моложе, он бы списал всё на глупость американца. Но Смэшер — подонок, мразь, да кто угодно, но не глупец.        Сандаю закрыл глаза. Створки дверей разъехались с лёгким шумом. Обувь у пришельца была другая, не врачебная — стучал каблук. Но это точно не шпильки Ханако-сама, слишком гулкий и грузный звук. И шаги другие, и скорость походки другая совсем, смутно знакомая… сердце опять отреагировало быстрее. Монитор словно противно запищал, но этот писк оборвался.         — И вот так у тебя каждый раз? — раздался такой знакомый голос, и глупая улыбка непроизвольно наползла на лицо Сандаю. — Я бы сломал эту штуку на третий, если честно.        Скрипнули ножки стула. Сандаю открыл глаза и облегчённо выдохнул. Горо. Ёкаи его забери… он сидел на стуле и улыбался ехидно, как улыбался тогда, когда давал ученику невыполнимое задание и смотрел на его беспомощные метания. Волосы замотаны в тот же пучок, та же борода, только чуть менее аккуратная, тот же строгий корпоративный костюм… как будто не было никакой смерти Сабуро-сама и его телохранителя никто не выкидывал. Как будто всё действительно хорошо, оборванец и парад привиделись Сандаю, и зацепило его на каких-нибудь испытаниях или любой другой ерунде.         — Я бы тоже хотел. Но… — Сандаю кивнул на капельницу. — Как видишь, только драк с мониторами мне и не хватало.        Живой. Сандаю, не думая о правилах приличия, положил свободную руку на колено Горо. Просто чтобы почувствовать, что он настоящий, а не какой-нибудь призрак или глюк системы — кто знает, что именно ему расплавил оборванец и какая дрянь летает по этому проклятому городу? Горо накрыл кисть Сандаю своей. Кожа у него стала как будто грубее, и дело даже не в мозолях. Скорее что-то химическое. Дубильное, возможно. Кто знает, какие химикаты текут по водам этого проклятого города?..         — Я жив, — сказал Горо, будто желая развеять опасения Сандаю. — Я видел тут бакэнэко, но он через меня точно не прыгал.         — Да? Ну тогда я не знаю, как ты выжил, — Сандаю тихо рассмеялся. Не потому, что ему весело — так выходили тревога и горечь, которых он наелся досыта в этой палате. — Твою мать, Горо!.. Когда я понял, что снайперов сняли ты и твой дружок — я тебя похоронил. О чём ты вообще думал?         — Ода, — почти проникновенно начал Горо. — Я озвучил свой план ещё на первой встрече и твёрдо стою на нём. Было бы легче, если бы ты согласился нам помочь. Ханако-сама поверила нам. Мне немного жаль потраченного времени, но я рад, что ты тоже не отступился от своих намерений.         — Ты теперь ко мне по фамилии обращаешься?        Сандаю отнял руку и закрыл ей глаза. Наверное, мониторы сейчас показывают, что у него зашкаливают адреналин, кортизол и ещё что-нибудь. Какое же дерьмо творится. И не поймёшь, кто в этом виноват — Ёринобу, Найт-сити или вовсе неведомые силы…         — Сандаю, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь…         — Прости.        Слова давались Сандаю с трудом — и на этот раз виновато не долгое молчание, а что-то ещё, от чего давит грудь и трудно дышать. Такое бета-блокаторами не купируешь. Такое вообще ничем не вылечишь. Сандаю опять почувствовал себя дураком — за эти несколько недель он наворотил столько ошибок, сколько не успел за всю прошлую жизнь. Он осторожно взял руку Горо, замер. Такемура-сенсей может и оттолкнуть. И будет прав. И будет тысячи раз прав.        Но он всё-таки сжал руку Сандаю. Не оттолкнул.         — Зря я злился на тебя, — тихо сказал Сандаю. — Если честно, я и твоей срочной командировке в Найт-сити не обрадовался. А потом убили Сабуро-сама и тебя… уволили. И я даже не знаю, что больше меня взбесило — что ты позволил его убить или что ты пропал. И под мостом… Нужно было пристрелить оборванца, а тебя вырубить и притащить на авианосец. Пока вы не сделали это… дерьмо.         — Ханако-сама признала нашу правоту, — холодно ответил Горо.        Сандаю цыкнул.         — Поздравляю. Ну узнала она. Ну добился ты справедливости. И что дальше? А я тебе скажу, что дальше. Вместо одного твоего трупа теперь будут два — ты и Ханако-сама! И я ещё, но я не считаюсь. Можно просто увеличить дозу этого, докрутить того… врачебная ошибка, не поспоришь!         — С тобой ничего не случится, — уверенно сказал Горо, крепче сжав руку Сандаю. — Будь уверен. И с Ханако-сама тоже. Пока я жив, я буду защищать её. И тебя. До самого конца.         — Забудь про меня. Я выберусь.         — Выберешься, конечно, — Горо слабо улыбнулся. — Только попробуй не выбраться.        Замолчали. Наконец-то кроме извечного гудения мониторов появились и другие звуки — свист дыхания Горо, его тихое бормотание под нос. Он часто тихо бормочет, когда остаётся один или наедине с Сандаю. Так ему проще подбирать слова. Это успокаивало. На душе стало так… легко и тепло. Странное ощущение. Работники корпораций забывают рано или поздно, каково это. Когда над головой не нависают дедлайны и сроки. Когда тебе говорят что-то хорошее, и ты просто принимаешь это на веру, а не ищешь по старой привычке подводные камни в каждой фразе.         — Я рад, что ты так быстро восстанавливаешься. Ви мог бы обойтись с тобой и помягче, — сказал Горо, и его рука легла на волосы Сандаю, смахнула их со лба.         — Этот оборванец сжёг мне половину имплантов в угли, — Сандаю нервно улыбнулся. — Боюсь представить, какой счёт мне выставят за замену.         — Твой счёт покрывает корпоративная страховка. Правда, уязвлённые чувства она не починит, но хоть что-то!         — Уязвлённые чувства? — Сандаю резко выдохнул через нос. — Верно сказал. Уязвлённые чувства. Я бы посмотрел на тебя, если бы тебя побила какая-то уличная шпана!         — Если тебя это утешит — Ви работал в контрразведке «Арасаки» и занимал довольно высокий пост. И на улице он оказался также бесчестно, как я.        Сандаю снова закрыл глаза. Хотелось спать. В больничной палате постоянно хотелось спать. Мысли роились в голове, как стайка карпов кои, когда бросишь им немного корма, и мутили спокойные воды разума. Но как тут быть разуму спокойным? В Найт-сити? Где величайшие идолы падают со своих постаментов, как бы крепки и высоки они не были?         — Раз уж Ханако-сама поверила, придётся верить и мне, — начал Сандаю. — Только я одного не пойму. Где ты был всё это время? Неужели ты не справился с этим… зарвавшимся мальчишкой?         — Меня там не было, — в голосе Горо скользнула горечь. — Сабуро-сама отослал меня и Смэшера вниз. Сказал, что поговорит с сыном с глазу на глаз. Я предчувствовал, что это плохая идея, но не мог ослушаться. Знал бы я, чем всё обернётся… лучше уж обмануть доверие господина, чем допустить его смерть.         — Вот как… — Сандаю слабо усмехнулся. — Я мог бы и догадаться. Иначе зачем ты носился с тем оборванцем.         — Без Ви ничего бы не вышло, Сандаю.         — Вышло, — Сандаю вновь посмотрел на Горо. Свет ламп отражался от чёрной поверхности имплантов. — Я просто… вот кем бы я был, если бы верил уличным оборванцам?         — Но я верил Ви.         — Ты мог ухватиться за него, чтобы вернуться в «Арасаку».         — Ты сомневаешься в моей искренности? — Горо нахмурился.         — Нет. В том-то и дело, что нет. Ты ведь мог искренне поверить, даже если бы тебе солгали, — Сандаю вздохнул. — Если бы ты видел всё своими глазами, то я бы помог. А так… скажи честно — ты бы сам поверил мне, если бы я завалился к тебе и начал говорить, что Сабуро-сама прикончил его же сын? При том, что даже совет директоров и Ханако-сама согласились, что его отравили?         — Нет, — Горо покачал головой. — Я бы позаботился, чтобы тебя заключили под стражу, пока ты не наделал глупостей.        Сандаю слабо улыбнулся.         — Мне очень повезло, что ты — не я, — с какой-то грустной усмешкой сказал Горо. — Мне вообще… очень с тобой повезло.        Горо погладил Сандаю по щеке. Рука у него оставалась такой же тёплой, как и всегда, но пахло от неё чем-то синтетическим, странным, искусственным. Весь город, проклятый Найт-сити, такой. Подчиняется выдуманным правилам. Здесь умирают легенды, люди, которых можно назвать живыми богами, не слишком погрешив против истины. Здесь сыновья убивают отцов, по канавам вместо воды текут страшнейшие химикаты, воздух пахнет сталью и горечью. Здесь даже лучший из лучших может пасть от руки какой-то уличной шпаны, и не помогут ему ни годами оттачиваемое мастерство, ни даже лучшая техника — уникальные образцы, гордость «Арасаки»… что за омерзительное место.         — Спасибо тебе, — неуверенно сказал Сандаю, переплёл пальцы с измозоленными пальцами Горо. — За то, что отговорил этого Ви убивать меня. Было бы глупо погибнуть в какой-то заброшке… может быть честно, но глупо.         — Было бы проще, если бы ты пошёл за мной, а не за Ви. Он благородный человек, но даже честный человек в его ситуации… — Горо замолчал, подбирая слова. — Мало кто может принять смерть с достоинством.         — Что может быть достойного в смерти? — Сандаю хотел по привычке пожать плечами, но не вышло — форель в неводе не поплавает. — Если это бесплодная и бесполезная смерть, а не смерть в бою или от пули, когда закрываешь господина…         — Снова начинаешь? — Горо неодобрительно покачал головой.         — Я и не заканчивал.        Этот бесплодный спор начинался всегда, когда они оставались наедине. На какой по счёту их встрече он всплыл? На второй? Третьей? Точно не на первой, иначе бы всё кончилось, так и не начавшись. Горо верил в старые порядки безоговорочно и, кажется, совсем не анализировал их, не думал, что из них могло безнадёжно устареть и просто не работать. Сандаю верил, но с некоторыми оговорками. И главная из них — пресловутое сэппуку. Бесполезная, бесплодная смерть. Что это, сохранение чести? Или просто нежелание принять ответственность за свои действия, понести наказание и после вновь встать на праведный путь? Для Сандаю второе. Бесчестно, скорее, умирать вот так, когда твоя смерть принесёт гораздо больше вреда, чем пользы. Арасака — не только семья, не только четверо человек. «Арасака» — огромная империя, и как же плоха та империя, что не может пережить своих создателей! «Арасака» — монолит, служить которому нужно будет и тогда, когда его архитекторы лягут в землю со всеми костями и дорогими имплантами.        Но для Горо… Сандаю слукавил немного. На деле он похоронил Горо ещё тогда, когда только услышал о смерти Сабуро-сама. Он ведь бросится на нож, как настоящий самурай, и что тогда?..         — Я сейчас не в настроении спорить, но… пообещай мне, что будешь присматривать за Ханако-сама, пока я не встану на ноги, — Сандаю с трудом оторвал голову от подушки — похоже, шейный эндоскелет всё ещё плохо работал. — Раз уж ты вам обоим смертный приговор подписал… думаешь, Ёринобу это так оставит? Думаешь, что человек, который убил родного отца, пощадит сестру?..         — Нет, Сандаю, я так не думаю. Я прекрасно понимаю, к чему всё идёт. И я готов. Пусть только сунется!         — Спасибо. Я постараюсь вернуться как можно скорее, но сам видишь. Это будет… довольно непросто.         — Ты справишься, — Горо улыбнулся. — Ты самый упёртый человек, которого я знаю. Скоро будешь как новый. И когда всё это…         — Дерьмо? — подсказал Сандаю.         — Да, дерьмо кончится, выберемся куда-нибудь. На гору Онтакэ, например.         — Разве её не застроили? Я помню, что на неё хотели несколько заводов перенести.         — Нет-нет, вовремя одумались.         — Тогда почему бы и нет, — Сандаю усмехнулся. — Только ты на этот раз вспомни про шарф сразу. Полчаса выковыривать снег из твоей шеи было скучно.       — Теперь ты этот случай будешь вспоминать до старости? — Горо коротко рассмеялся и невольно почесал металлический затылок.         — Ага. Ещё и могильный памятник тебе закажу. С эпитафией — «Такемура Горо. Человек, который едва не спалил дорогущие импланты из-за того, что упал в снег». Достойно лучших дзисей.         — Ты так и будешь надо мной смеяться, да?         — Конечно.         — Ну что же, придётся заставить тебя помолчать…        Горо наклонился, попытался упереться руками по обе стороны головы Сандаю так, чтобы ничего не задеть и не повредить. Выглядело это довольно нелепо, смешно в какой-то мере. Сандаю старался двигаться поменьше. Будет неловко, если доктор всё-таки соврала и запись идёт. Хотя какая, к чёрту, разница? Плевать. У «Арасаки» есть проблемы поважнее.        За столько лет Сандаю почти привык к колючей бороде Горо — всё равно быстрее рухнут Арасака-тауэр и головной офис в Токио, чем он её сбреет. Это даже… радовало по-своему, ведь осталось в мире что-то неизменное. Горо не то, чтобы хорошо целовался, но он старался и всегда был искренен, а это дороже всего. И сейчас он был совершенно искренен. В этом не было огня, но была забота, покровительство, преданность — всё то, что учитель испытывает к своему ученику. Сандаю пытался отвечать, но получалось вяло, ведь голова не двигалась, поэтому оставалось только покорно принимал ласку. В кои-то веки вёл себя «традиционно». От этой мысли Сандаю усмехнулся в поцелуй.        Видимо, ЧСС настолько подскочила, что даже замолчавший было монитор возмущённо пискнул. Горо отстранился, и в глазах у него было что-то странное, но знакомое. Сейчас Сандаю ненавидел свой невод больше всего. Подумать только — едва весь этот фарс с увольнением Такемуры кончился, а он оказался прикован к больничной койке.         — Делай так почаще, — попросил Сандаю. — Может, я так на ноги быстрее встану.         — В кои веки твоя несдержанность пойдёт тебе на пользу! — Горо усмехнулся, вновь погладил ученика по щеке. — Мне надо уходить. Кажется, твой доктор сделает мне выговор.         — С каких это пор ты стал бояться выговоров?         — Я просто не хочу лишний раз с кем-то ссориться.         — Стареешь.         — Старею. Я пойду. Постараюсь к тебе зайти, как будет возможность.        Сандаю усмехнулся, перехватил руку Горо, коснулся губами кисти. От горячей кожи нагревался и металл имплантов.         — Я сам быстрее дойду. Ты лучше защищай Ханако-сама, раз уж устроил чёрт-те что.         — Ты когда-нибудь прекратишь зубоскалить? — с напускной серьёзностью спросил Горо.         — Нет.         — Выздоравливай. До свидания, Сандаю, — Горо отнял руку.         — До свидания, Горо.        Сандаю вновь закрыл глаза. Послышались тихие шаги, вновь разъехались двери, вновь сомкнулись. Монитор опять запищал, но успокоился. В палате не осталось никого, кроме Сандаю, и вся жизнь ушла куда-то туда, на улицы этого проклятого города, может, на авианосец «Куджира» — куда угодно, лишь бы подальше отсюда.        Но тревога, грызущая сердце, наконец улеглась.