Разделяя дыхание

      Леголас, право слово, отца пытается ненавидеть, но отчего-то не выходит. О нет, поначалу у него получается — он хочет в это верить и почти верит, — но после, карточный домик выстроенной иллюзии разрушается одним единственным порывом ветра, остро пахнущим ядом ландышей да приторной сладостью красного вина.       Этот ветер, северный ветер, приносит с собой все то, отчего Леголас бежал слишком уж долго — холодную малахитовую зелень глаз, которую забыть не удастся и через тысячу лет, вкрадчивый, обманчиво-мягкий шепот, теряющийся в шелесте высоких трав на лугу в полночь и начищенное серебро прутьев его клетки.       Он снова бежит, спотыкаясь и падая, бежит, будто не чувствуя, как натягиваются веревки, аккуратными стежками вшитые рядом с позвоночником. Бежит от тяжело дышащих волков, — Эру, куда проще забыть обо всем, заставляя худший свой кошмар принять облик чего-то такого простого, понятного, — что вгрызаются в него беззубыми пастями. И вновь так странно, диковинно, потерянно... Леголас не понимает.       Он не останавливается вовремя — падает. И открывает наконец глаза, найдя в себе силы остановиться и обернуться. Бежать больше смысла нет, — приходит понимание. — От самого себя не скрыться.       Леголас понимает, что бежать больше некуда. И он возвращается; ему приходится вернуться. Отец глядит молча, кривит уголки губ в улыбке. Леголас чувствует, как в его глазах, сменивших цвет на мутную зелень морских глубин, сам он тонет.       Бежать и в самом деле некуда — он потерял все, а теперь и себя, по одной и той же причине: этой ухмылке, хозяину которой вдруг стало скучно. Отец вьет свои путы осторожно, выверяя каждое движение, и льет медовые речи, заставляя отвлечься, забывая о самом важном. Леголас теряет контроль.       Он задыхается, захлебываясь в темно-зеленой трясине, и отчаянно бьется, заранее зная, что выбираться смысла нет. Этот пресловутый смысл Леголас вовсе теряет, по-детски растерянно глядя в морозные узоры, прячущиеся в отцовском взоре. Тот смотрит на сына с любопытством, набок склонив голову и будто бы предоставляя полную свободу действий, прекрасно зная, что больше уж Леголас никуда не уйдет — не сможет попросту.       Сам Леголас понимает это слишком поздно. Страха нет, как нет ни паники, ни злости, лишь тягучая обреченность едва заметно сжимает его в своих липких объятиях. Леголас не знает, что между ними происходит, но правильным то едва ли можно назвать.       В памяти всплывает слово, написанное ровным прямым почерком прямо на середине клочке тлеющего пергамента: «одержимость». Слово это на языке отдается горечью мяты, и кажется таким же болезненным, какой бывает только правда. В то, что его правда теперь звучит так, Леголас верить не хочет. Но как назвать тот спутанный, пестряще-яркий водоворот ничем не запоминающихся событий, связанный лишь нитью циничной насмешки взора отца, иначе, Леголас не знает.       Он не знает и не может излишне много, пусть это не так на самом деле — все он знает, все может, но не хочет; как всегда, позорно слаб и уязвим. Леголас заставляет себя помнить лишь, что отец ему нужен, и силится забыть все остальное, так уродливо правильное.       Лгать себе проще, чем кому-либо другому, — в этом он убеждается слишком скоро. Леголас верит, что отец — последний оплот света, прошлого и надежды на будущее, в будущем океане темноты его настоящего. У него почти выходит. Становится легче.       Отец — последнее, что у него осталось, — повторяет, словно мантру, изо всех сил стараясь не думать о том, по чьей вине так вышло, что больше ничего у него нет. Леголас не знает, чего хочет, но вот отец — да. Поверить ему куда проще, чем довериться, но Леголас делает и это.       Отец жаден и горделив, но это столь просто и привычно, что Леголас смиряется, облегченно улыбаясь и благодаря шепотом. Отец вскрывает его грудную клетку, вынимая само сердце и перекраивая под себя, так, как самому ему в то мгновение хочется.       Леголас отдает ему всего себя без остатка, лишь потому что так проще. Бежать уж больше нет сил; он не помнит, зачем и вовсе этого хотел. Это, быть может, к лучшему, — Леголас пытается не думать о том, до боли кусая губы. Кричать нельзя, ему ведь никто не причиняет боль... Телесную — нет.       Леголас готов отдать все и даже больше, готов умолять о том, стоя на коленях и шептать спасибо разбитыми губами, кашляя кровью. Отец как-то странно улыбается. Он знает, разумеется, знает. Отец всегда все знает куда лучше, чем он. Отец и его знает намного лучше, чем сам Леголас.       Отец. Отец ли?... Леголас не уверен, что помнит, что именно значило это слово. Но каким-то странным, смутно-знакомым чувством ощущает, что его недостаточно. Быть может, куда больше, чем просто отец или король; намного, бесконечно большее.       Леголас с неожиданностью осознает, что они чересчур похожи, до боли похожи во всем без исключения. «Абсолютно», — слово сильное, но и оно кажется неуместно выцветшим.       Леголас думает, что видит отца насквозь. Они одинаковы. Он задыхается, падая на колени — отца это забавляет, а Леголас лишь по старой привычке кусает губы, сдерживая хриплый крик. Ему не должно быть больно; на то нет причин.       Отец входит в его жизнь чересчур резко, ярко, и с пронзительным грохотом. Это выглядит правильно, пусть таковым не является, — Леголас знает, но ничего с собой не может поделать.       Он кровью течет в его, Леголаса, жилах. Леголас отдает отцу себя всего от начала и до конца, потому что иначе уже не может. Леголас дышит им, цепляется за него, из тщетной попытки не то удержать, не то оттолкнуть, — Валар, он давно уже не помнит, чего именно хочет.       До отца сужается отчего-то весь его мир. Отец, тот чужой незнакомец, всегда скрывавшийся за яркой маской и выглядывающий лишь в тенях, снующих в извечно равнодушном взгляде да насмешливых полуулыбках, преследует его во снах, все крепче привязывая к себе наяву. От него спасения нет больше.       Леголас думает рассеянно, что отец питается его страхами, живет подавленными криками и пыльными кошмарами. Думает, что никогда отца и не знал толком, знакомый лишь с тем, кого ему видеть позволялось. Думает, что ничего никогда не понимал.       Отцу он не верит, не доверяет; слова его, патокой сочащиеся, слышать больнее ножа в сердце. Говорит отец излишне много, после еще дольше храня молчание, и Леголас не знает, что хуже. Он давно уже не уверен, происходит ли это на самом деле или остается слишком долгим, странно похожим на реальность, кошмаром.       Отец убил его когда-то. Вонзил кинжал прямо в сердце и прокрутил по часовой, а после ушел, не обернувшись, оставив Леголаса умирать, захлебываясь в своей крови. Трандуил так создал какого-то другого, нового. И Леголас будто бы сам превратился в него.       Он живет отцом, разделяя дыхание на двоих, ненавидя и любя; да все тщетно пытаясь убежать, скрыться, навсегда разрывая чудовищно крепкие путы, в которые по глупости позволил себя заковать. Но жизни без отца уже не представляет. И это, быть может, проблема, ведь раньше он таким не был.