Бросить — забыть

      Яку вздыхает, устраиваясь напротив высокого бака, — по виду напоминает бак из-под химикатов. Над головой мелодично вытягивает трель ночная мошкара и крутится над головой. Сухая, сожжённая трава хрустит под подошвой старых кед и на свету фонарика переливается мёртвой желтизной, когда-то выцвевшим золотом. На экране телефона вечер тускло показывает без пятнадцати восемь и унылые восемь цифр, скрывающие за собой дату. На улице давно темно и зябко, так, что даже плотная кожа куртки не спасает. Яркий обод луны скрывается за тёмными тучами и лишь изредка проливает свет на избитую поляну — избитую настолько, что жизнь давно покинула это место. Руки дрожат от холода, живот настойчиво урчит от голода, а глаза продолжают смотреть в тусклый экран, яркость которого уже как два месяца на минимуме. Заряд батареи неутешительно намекает, что проживёт недолго, ведь жалкие десять процентов не способны долго продержаться.       Телефон вибрирует, требует подпитки, и на экране высвечивается уведомление о скором отключении гаджета, заслоняя собой разборчивый печатный шрифт сообщений. Глаза блестят при телефонном освещении и вновь начинают краснеть, как и кончик носа; обветренные губы дрожат в немой фразе, и брови клонятся к переносице. Первая слеза падает на экран неосознанно, неожиданно для её хозяина, и тот быстрым движением руки ликвидирует новые, утирая солёную влагу с ресниц. В правой руке трещит коробка спичек, и парень швыряет телефон на жухлую траву, возле канистры с маслянистой жидкостью, перехватывает спичечный коробок и замирает, рассматривая бак впереди.       Первая искорка загорается быстро и тут же отправляется разжигать сухую бумагу в бак, за пару секунд ярко вспыхивая. Мориске смотрит избито на пакет около канистры, подбирает его и телефон заодно. Старенькая подделка вновь вибрирует, на этот раз отключаясь. Яку краем рассудка думает: «Наконец».       Всё произошло слишком резко и быстро, чтобы вспоминать всё в ярких подробностях. Однако, не смотря на это, он до сих пор в деталях помнит все свои эмоции и в то же время пытается как можно быстрее их забыть. Он кусает губы и смотрит на серый дым, поднимающийся из бака, наблюдает за частицами, вырывающимися в ночное небо, старающимися быть похожими на звёзды. Яку тоже хочет быть похож на них — на безэмоциональные облака газа и мусора, бесцельно витающими в бесконечном пространстве космоса. На облака, у которых нет ни души, ни памяти, которую оно пытается смиренно растоптать, выбросить, забыть. На облака, которые простым землянам светят яркими космическими телами, которые радуют своим холодным и безразличным светом. На облака, которые прозвали звёздами.       Сугавара любил звёзды. Не смотря на своё совсем не астрономическое образование, он каждый раз находил в них что-то своё, что-то прекрасное и притягивающее каждую ночь. У него не было телескопа, чтобы наблюдать за ними, он не изучал их, но любил соединять в созвездия, пальцем проводя невидимые линии по бесконечному небу. Яку тоже любил звёзды, потому что любил Сугавару. У него тоже не было телескопа, не было тяги к астрономии, но у него была тяга к Коуши, который не мог жить без ночного неба. Время от времени они вместе лежали на крыше высотной постройки и соединяли звёзды в созвездия, строили свои безумные идеи по их появлению и в любой форме ненавидели науку. У них в глазах были свои звёзды, загорающиеся тогда, когда они смотрели друг на друга, которые никто не мог объяснить, не мог понять, какого их предназначение. Но они появлялись каждый раз, когда двое пар глаз встречались вместе, светились на янтарной радужке в любую погоду, не важно, солнце или проливной дождь, в любое время суток. Они искрились без понятной на то причины и в то же время по самой понятной причине, которая только существовала в галактике. Ещё Сугавара любил луну, а Яку любил, как она отражается в его тёплых глазах. Казалось, что Коуши — это целая вселенная, необъятный космос в одном человеке.       Сейчас, когда звёзды опять кажутся лишь бесполезными облаками газа, а луна — куском камня, уже не до космоса. Мысли все не о нём и, честно, никогда не были о нём, — Яку смотрит на полотно, заляпанное чёрной краской и затянутое тучами, и думает, что скоро будет дождь.       Дождь, к слову, Сугавара тоже любил. Несмотря на сырость после него и зябкость во время, он любил ливни и грозы, любил свежесть после них и глубокие лужи на асфальте, в которые можно прыгать прямо в новых туфлях. Он улыбался всегда, даже если гроза льёт третий день, даже если ноги уже замёрзли скакать по лужам, даже если любимый кардиган промок, а волосы слиплись. Яку не любил дождь, но любил Сугавару, поэтому вместе с ним не унывал никогда. Он презирает любые изменения погоды, особенно, когда они заливают яркие кеды, портят штаны и светлое пальто, разводят грязь на улицах и после заставляют болеть. У Мориске дрожат колени, когда его обувь оказывается насквозь мокрой, в этот же день ловит простуду, но каждый раз думает, что это пустяки, смотря на Сугавару. Когда они гуляли вместе, перед этим не потрудившись посмотреть прогноз погоды, и нарывались на ливни, всё равно не унывали по таким пустякам, а устраивали бои и прыжки в лужи. В такие моменты ни одна дождевая капля не пропускала их горячие тела, ни одна лужа не оставалась нетронутой, ведь каждую они задевали обувью, вздымали прыжками и заставляли разлетаться в брызги. Даже если одежда давно сырая изнутри, а волосы больше похожи на гнездо, они не останавливались. Помнится, в их первую прогулку они попали под дождь после того, как уютно посидели в новом кафе. Яку проклинал тогда этот день, ведь его кеды оказались залиты, рюкзак промок, а светлое пальто потемнело на несколько тонов, но Сугавара не собирался этого делать, а лишь ослепительно улыбался, заменяя солнце. Заменяя любую нужду, впервые в жизни заставляя бабочек порхать, сжимая лёгкие, сердце и все органы разом. Яку тогда влюбился. Сугавара тоже.       Но ливень рано или поздно заканчивается, как и яркое солнце прячется за облаками в июне. Мориске смотрит на ещё виднеющийся круг луны, непроизвольно считает звёзды, которые выглядывают из-за туч, и кусает губу. У него внутри всё сжимает и давит, но не от светлых и тёплых чувств, которые переполняют разум до краёв, а от горьких слёз и тьмы, заставляющей скулить от боли. Яку опускает голову вниз, где в баке продолжает гореть бумага, отнимая кислород, забирая последние эмоции, и поднимает с земли пакет. Он кидает его в огонь, не колеблясь, не вспоминая, что там лежит, и наблюдает, как он начинает плавиться, гореть, а содержимое ярко вспыхивает. Мориске рад, но не сообщению в телефоне, не фотографиям в семейном альбоме, а тому, что не пришлось использовать бензин, чтобы всё горело лучше. Однако, он всё равно ему больше никогда не понадобится, поэтому парень поднимает канистру с земли и поливает содержимое бака сверху, абсолютно не переживая на счёт того, какой жар идёт от огня, как он вздымается в воздух вместе с горящими частицами, когда бензин загорается.       Он наблюдает, как высокий язык пламени дырявит пакет посередине и возвышается над ним, качается без ветра и светит. Яку проводит параллель между собой и этим пакетом, который старый, забытый и пошарпанный кидают в огонь, как пламя выжигает в нём сердце и лёгкие, пропаливает все внутренности и заставляет кричать.       Яку не понимает, почему начал сравнивать себя с пакетом. Он лишь помнит, как несколько лет назад обнимал любимого человека, целовал его щёки и губы, хотел дышать с ним в унисон, существовать в одном теле, наслаждаться им бесконечность. Он не понимает, почему вместо всего этого сейчас стоит около бака с пламенем внутри, смотрит не на возлюбленного Сугавару, а на дырявый огонь и уродливый пакет, в котором похоронены его воспоминания; дышит не его запахом, а отвратительной гарью и пеплом, тем, что выворачивает изнутри; наслаждается не тем, чем хотел жизнь назад. Он до побеления сжимает кулаки и бьёт беззащитный бак по кольцу, оставляя ожог на ребре ладони, — как напоминание об этой ночи, когда он сжигает вспоминания и травит душу, как напоминание того, что ничто не вечно. Человеческие судьбы хрупки до безобразия, и Яку скулит от тяжести внутри организма, его тянет блевать от такой жизни без Коуши, без того, кого он считал своим смыслом жизни. Он падает на колени и рвёт на земле траву, упирается в жёлтое колючее поле лбом и не знает, как удержать всё в себе. У него в голове чёткий образ Сугавары, — Сугавары, а не дырявого пламени или пакета; Сугавары, а не разбитого экрана телефона, который разрядился минуту назад; Сугавары, а не пустого неба с белыми пятнами, зовущимися звёздами, и тёмными, называемыми тучами. Он ненавидит это небо, ненавидит звёзды и тучи, это поле и телефон, на котором вся его жизнь в галерее и сообщениях, заметках и сознании; он хочет разорвать галактику на куски, хочет разрушить весь мир, который не разрешил двум влюблённым быть вместе. Яку плачет, плачет от бессилия, даже если жизнь всё ещё впереди, даже если это был просто этап, даже если плакал полчаса назад. Ему мало, мало, так мало этих слёз и так мало Сугавары, которого он любит до онемения губ, до омертвления разума, до конца света, который он готов устроить собственноручно, если не обнимет любимого через минуту.       Яку рыдает от бессилия и не знает, почему два года назад, засыпая в одной постели с человеком, которого готов променять на еду и воду, мечтая о собственной бесконечности вместе с ним, не подозревал, что может случиться такая катастрофа. Он вспоминает, как десять лет назад впервые увидел этого человека в волейбольной команде будучи ещё в первом классе старшей школы, как не придал ему значения и заметил уже спустя три года, когда до выпуска оставалось всего ничего. Он помнит, как позвал его тогда гулять; как увидел его и провёл потрясающий вечер в его компании, промок под дождём и получил скромным поцелуй в щёку; как понял, что его сердце отбивает чечётку не из-за перенапряжения или усталости, а от одного единственного человека, которого он пустил в тот день к себе в квартиру, накормил и напоил, а потом в гостиной краснел все полчаса, пока Коуши принимал у него душ. После этого они расстались на не очень хорошей ноте, но спустя определённое время всё равно встретились, когда у них была совместная игра, и в итоге после чудом всё выяснили и продолжили быть друзьями. И, хоть вину перед друг другом им удалось загладить, расстояние продолжало делать своё дело — душить и вызывать беспричинную ревность, когда было страшно написать, признаться в симпатии или что-нибудь предпринять. Они встречались время от времени, когда Сугавара приезжал из префектуры узнавать по поводу поступления, оба продолжали испытывать чувства, которые усиливались с каждым словом, с каждым диалогом. В итоге день икс всё же наступил, когда слова больше не могли оставаться внутри, когда Коуши не сдержался и заплакал, и они, хоть и не прямо, но признались друг другу, что испытывают похожие эмоции. После ещё были встречи, далее первое свидание, когда Яку позвал Коуши на аттракционы, и первый поцелуй на закате, когда солнце симпатично освещало обоих. Они условились, что будут и дальше так общаться по сети и гулять, когда будет свободный от занятий и подготовок выходной, не заводили разговор на тему отношений, но постепенно начинали наглеть, с каждым поцелуем углубляя, распаляя чувства друг друга, продолжали встречаться и разбегаться, когда приходила пора вновь расставаться. Мать Яку, однажды вернувшись в квартиру, увидела там Коуши и тут же возымела свою точку зрения по поводу их отношений, но не сумела её вживить в сына, чувства которого уже были больше квартиры, в которой он жил. Мориске постарался всё объяснить родителю, которому было непросто осознать, что его единственный ребёнок впервые влюбился, да ещё и по уши, да ещё и в человека своего пола, однако, в итоге всё уладил и пришёл к соглашению со старшей. После вновь наступило затишье, прерываемое редкими любовными интрижками, периодическими поцелуеями и первым: «Люблю». Тогда они только-только учились доверять друг другу, учились касаться друг друга, медленно и осторожно переходили черту, взрослели вместе и испытывали всё больше и больше, пока, общаясь сообщениями, им стало не хватать друг друга во всех смыслах, хотелось находиться рядом постоянно, держать за руку, целовать щёки и губы, касаться, касаться и ещё раз касаться. У них начиналась ломка, когда они не виделись долго, не чувствовали друг друга долго, не общались долго. Сугавара начал взрослеть первым, загребущими ручками начиная трогать то, на что у Яку потенциальные слабости, от чего он превращается в лужу, и доставлять удовольствие. Он заставлял его раскрываться с каждой встречей всё больше, показывал, что он ему не враг, медленно разрушал скорлупу, которая служила защитой для Мориске, пока тот не поверил, что Коуши действительно не желает ему зла. В отношения же они втянулись одновременно, попеременно забирая инициативу на себя, радуя сюрпризами и комплиментами, периодически проявляя степень любви и привязанности, которую одновременно с тем нельзя проявить. Они вместе исколесили родную страну за пару лет, определились с тем, что за химия творится между ними, хорошо выучились на свои специальности и скорее пошли работать, чтобы вместе оплачивать свою небольшую, но уютную квартирку, которую они снимали вместе. Когда последовал пик их отношений, они окончательно остепенились и решили жить так, как могут, любить друг друга так, как только можно и нельзя, и в таком крепком союзе прожили долгие шесть лет с осознанием, что одной вселенной для их чувств мало. Они любили друг друга так трепетно, как это делают подростки, так крепко, как это могут старики, прожившие бок о бок половину жизни, пережили вместе много невзгод и трудностей, помогли с проблемами и своими тараканами, научились дышать одинаково, существовать одинаково. Они понимали, что уже не могут друг без друга, что жизнь становится настоящим кошмаром уже когда они ссорятся и расходятся спать в разные комнаты, но даже тогда они быстро мирятся, так как им тяжело, холодно и одиноко, что невозможно жить. Они словно преданные лебеди, любовь которых настолько крепка и прочна, что, умри один из возлюбленных, второй не в состоянии существовать, отчего разбивается о скалы, чтобы духовно воссоединиться с любимым.       Они были всем друг для друга и одновременно ничем, как оказалось позже. Яку сейчас ненавидит себя, что позволил влюбиться в человека настолько сильно, что трудно дышать, довериться кому-то так, как не доверяются никому. Он отчётливо помнит, как собственные чувства, словно бутоны красивых роз, заполонили рот, забили нос и глотку, проникли в лёгкие и засели глубоко в трахее. Как их колючие шипы впились в плоть, а крепкие стебли оплели конечности, сжимая до такой степени, что кровь прекращала циркулировать по организму.

Мориске смотрит на догорающий костёр. Пора бы всё это отпустить.