don't go away

Солнце буквально плавит тебя, ты глядишь на светло-голубоватое майское небо, щурясь и кусая сухие губы. На футбольном поле мелькают одноклассницы, слишком сосредоточенно гоняя мяч. Высокие фигуры на доли секунд закрывают тебя от палящих солнечных лучей, но после вновь дают им тянутся к тебе жаром по коже. Ты стараешься глядеть на других — с длинными каштановыми волосами, летящими на ветру за спиной своей обладательницы, и в зелёной, безвкусной майке, девчонку, или на самую невысокую одноклассницу, от которой вечно пахнет приторно-противным парфюмом. Но не выходит. Она притягивает к себе взгляд, словно магнитом. Она — с растрепавшимися и выбивающимися чёрными прядями из высокого хвоста, с катящимся от лба потом, с раскрасневшимся лицом и приоткрытыми розоватыми губами. Лера. Ткаченко Лера. Лишь на миг твои глаза все же смотрят на неё, но до того момента, как громкое «Гол!» слышится низким, басовым голосом тренера, и команда Чичи радостно восклицает, улыбаясь в сторону запыхавшейся Леры. Она опять самая лучшая. Лера самая высокая, Лера самая веселая, Лера самая общительная. Лера — будто хорошая актриса, а ее идеальный лидерский образ с этими голами, грамотами и кубками, друзьями и парнями — прописан в ее сценарие. Вот хоть бы день не слышать надоедливое «Ткаченко», о которой говорят и говорят. Достало. Хочется ее забыть, выкинуть из головы. Она делает больно. Тебе. Но ты ведь любишь, когда больно. Когда желание целовать и чувствовать самую сильнейшую ненависть — одновременно и вместе. — Лерка, молодчина, — писклявый голос кричит это Ткаченко, вызывая у неё усталую улыбку. Ты отдираешь лак с коротких ногтей, сидя на скамье и смотря в ее сторону, уже не сдерживая себя. Она вытирает пот со лба футболкой, медленно уходя с поля. Не смотреть не получается — забыть, выкинуть — тоже. Одноклассницы, такие же потные, подбегают к ней, что-то шепчут, обнимая, а после вновь переходят на крик, подпрыгивая в своих пыльных кроссовках на зелёной траве поля. Лера косится в твою сторону, гладя спину обнимающей ее подруги, слегка улыбается уголками губ, не отводя взгляд. Девчонка шепчет что-то в ухо брюнетки, но ты едва улавливаешь слухом смазанное «Чича», а после она убегает с остальными одноклассницами, оставляя тебя наедине с ней. С ней и палящим майским солнцем. — Купила платье? — Ткаченко подходит ближе, все также стирая блестящий пот с лица и облизывая сухие губы. — Платье? — недоуменно кривишься, вопросительно взглянув в карие глаза одноклассницы, а через секунду отводишь взгляд, поняв. — Ты про выпускное. Мать как обычно купит мне что-то без моего...ведома, — заламываешь руки, подняв глаза к небу. — Уже скоро. Ты ведь уходишь? — ты слышишь ее учащенное дыхание около себя, отнимаешь глаза от неба и смотришь на садящуюся рядом Чичу. — Да. Поступаю в экономический, — отвечаешь отрешенно, сама не веря в это. — И вот ты сейчас все это рушишь тем, что просто хамишь преподавателю, который желает тебе только хорошего. Я не понимаю... — голос матери звучит так громко и неприятно, что хочется заткнуть уши, убежав. — Да, мам? Давай только Софию Андреевну не будем идеализировать, ладно? Я сама с этим разберусь, хорошо? — ты, чуть осипшая, пытаешься говорить громче, смотря в её расширенные глаза. — Я просто хочу, чтобы ты поступила в экономический институт. — Мам, я не хочу! — Подожди секунду! Помолчи! Я хочу, чтобы ты поступила в экономический, и у тебя все шансы есть для этого. Ты сейчас себя дико ведёшь, ненормально! — Мам, я не пойду в экономический, — серьезно отрезаешь, чувствуя, как к горлу подступает ком. — А куда ты пойдёшь? — Я хочу идти на иняз, — в первый раз говоря матери о том, чего действительно хочешь, а в ее глазах загорается агрессия и насмешка — ты ощущаешь, что солёные слёзы готовы победно побежать по горящим щекам. — Ты смеёшься? — Нет. — А тогда я смеюсь. Ты послушай меня, ты послушай человека, который добился в этой жизни хоть чего-то. — Хватит! Ты хочешь со мной поругаться? Я с тобой тогда вообще не буду разговаривать, хочешь? — кричишь, срывая голос, не зная того, что Ткаченко рыдала от таких манипуляций молчанием от своей матери. Рыдала и ненавидела всех и вся. Себя. Лера удивляется и, помолчав, касается твоего плеча.

«Она будет делать вид, что с тобой ее ничего не связывает, ты — просто одноклассница, с которой она никогда не будет общаться, вспоминая, как эти поцелуи с языком превращали ваши разные жизни в одну — общую».

— Я свалю, как только закончится вся поебень с аттестатами, — Чича слабо поджимает губы, будто что-то серьезно обдумывая. — Не теряй меня, ладно? «Первые наркотики её были, чтоб попробовать счастье». Теперь удивляешься ты. Что значит «не теряй?» — О чем ты? — Просто...вряд ли ещё увидимся после этого, — ты ощущаешь всем нутром, как удивительно сложно ей даются эти слова. — Почему? Лер? — пугаешься, хватая ее тёплую, липкую руку. «Неужели, волнуется? Переживает?» — Неважно. Это все неважно. Ткаченко не одёргивает руку, не озирается по сторонам, переживая за то, что ее вдруг увидят с тобой, а поворачивает лицо в сторону твоего, медленно поддаваясь вперёд, смотря то в один твой глаз, то в другой, дыша на твои губы и проходясь языком под нижней губой — целует. Не мокро, не развязно. Просто обхватывая своими губами твою верхнюю губу и какое-то время не отстраняясь. «Засунь, куда хочешь свои желания, выключи искренность, доставай злобу. Ты не справишься, если хочешь увидеть в своей жизни только хорошее. Можешь любить, но люби только молча, иначе будешь затоптана подошвами». — Я люблю тебя, — твои тихие слова звучат криком у ее губ сразу после короткого поцелуя. Ткаченко резко выдыхает горячий кислород на твои губы, затуманено моргая. — Мне пора, — шепчет она, жутко бледнея и поднимаясь на ноги будто из последних издыханий. — Не уходи, — просишь ты, но она уходит, зарываясь трясущимся ладонями в окончательно растрепавшиеся чёрные волосы. Через неделю выпускной. Через неделю ты получишь свой аттестат, почетный красный аттестат, который на хрен тебе не нужен. Ткаченко получит свой фиолетовый — с кучей троек, зато впридачу ей впихнут уйму грамот за соревнования. Она будет улыбаться, радостно поправляя свою ленту выпускницы. Улыбаться, смотря на тебя. Улыбаться для тебя, в последний раз. Ты будешь пить сок, смешанный с какой-то алкогольной лабудой, когда увидишь перед собой округленные глаза одноклассницы, которая постоянно нарушает личное пространство. «Эта сука вечно подходит слишком близко». А позже в ушах звенит. Отчего-то ноги вдруг подкашиваются, а сердце будто замирает. — «Прикинь, Лера...ну...Ткаче...Чича, короче, походу, спрыгнула с крыши», — она пугающе улыбается, мигая глазами. — «Когда?» — «Да буквально только что, она же убежала из школы, как только выдали аттестаты». И сейчас, слыша где-то отдаленно орущую веселую музыку, ты, мучимая резким желанием опустошить желудок, с раскалывающейся головой, еще сильнее ощущаешь ужас. Он приходит словно серый призрак уныния из чистилища. Приходит и разъедает тебя на части, повергает в безысходную тоску. И тогда ты рыдаешь, закрывая лицо руками и раскачиваясь взад-вперед, а в голове бьется мысль: ты отдала бы все, чтобы остановить ее и спросить тогда, что с ней творится, почему она говорит такие странные вещи. Все, что угодно.

«Закрой свой рот и посмотри, что стало со мной. Я так устала, слышишь, нахуй нас, нет, ну правда. Даже думать не смей, что между нами там...что-то есть. Я умерла, слышишь, я спрыгнула с самого высокого здания в нашей дыре вчера. Ты же сама видела тело, как примчалась скорая. Так что не ной, приди в себя, эй, не начинай. Хули тебя трясёт — это ты называешь скорбью? Да, я всё понимаю, и тебе нужна поддержка.

Но меня нет в живых лишь день, зачем ты так?» — тебя бьет дрожь и ты, кусая пальцы, трёшь глаза, а в голове кричат твои же слова, сказанные ей: «Не уходи».