логофобия

      За окном городской воздух к земле придавливает, за окном жар словно под кожу проникает, за окном толпа лжи и жестокости, за окном насмешки и издевательства, ухмылки, харчки и вопли в лицо. А тут… А тут точно так же, только без слепящего солнца и лёгкого ветерка, без материнской улыбки, без мнимого спокойствия, без щебетания редких птиц и без всего того, что Джисон так сильно любит. Тут больнее, жестче и отсюда не уйти, от этого всего не скрыться.       Тяжёлая ладонь с силой ложится на затылок парня, выбивая из него болезненный вздох, а затем крепко сжимает его волосы и резко тянет назад, от чего часть волос под напором трескается и, кажется, остается у одноклассника в руке. А Джисон слишком чутко ощущает жжение в затылке и слезы, невольно брызнувшие из глаз.       Хан не хотел плакать, не хотел боли, но его в очередной раз затаскивают под школьную лестницу, в очередной раз у него фингал под глазом, ссадина на всю щеку, из носа кровь ручьем бежит — и не ясно: из-за раны или подскочившего давления — и, кажется, палец сломан. Одноклассники всегда «играются» с ним, всегда токсично смеются и их совсем не смущает беззащитность парня, его несуществующая невинность и выдуманная ими же слабость. Они всегда уходят с плевками на прощание и никогда не смотрят на Джисона, за что он, возможно, как бы убого это не звучало, чуточку им благодарен.       Джисон в очередной раз сидит под ненавистной лестницей, не желая попадаться кому-либо на глаза. Не стекшие слёзы прожигают щеку, кровь, что минутой ранее текла из носа, застывает и стягивает, а где-то в душе Джисону и больно, и пусто одновременно. Он уже и не помнит, как стал посмешищем, не помнит, как его стали называть зубрилой, хлюпиком, слабаком или ещё обиднее — малявкой. Джисон всего на пару сантиметров их ниже, у Джисона совсем на чуть-чуть извилин больше, а из-за этого и издевательств со стороны. У Джисона дохера комплексов, проблем и синяков на теле. Он любит учёбу, любит музыку и любит хип-хоп, он любит отстукивать карандашами незамысловатые ритмы на уроках, любит дома бурчать в подушку совсем глупые и неумелые фристайлы, и он так невообразимо сильно любит похвалу Хенджина, своего единственного друга. Джисон любит его заразительный, совсем глупый смех и наивную искренность. Он не знает, как точно описать свои ощущения к этому человеку, просто так получается, так чувствуется и так хочется.       Парень не вылезает из-под лестницы три урока, почти засыпает, но его из дремоты выбивает галдеж за окном, девичьи вскрики и свист, а потом голос директора звучит из динамиков на улице, и Хан всё же вылезает, идёт к окну и замирает — он и забыл, что сегодня приезжают они.       Они — его кумиры, те, с кем Хан хочет равняться, те, к кому Хан хочет однажды примкнуть. Совсем молодое андеграунд-агентство с определенно потенциальными артистами, постепенно взбирающимися по ступеням популярности. В рамках страны о них знают немного, скорее даже ничего, но в их небольшом городе они уже стали своими идолами. Для Джисона точно.       Он видит, как большинство учеников повысовывалось из окон, замечает, как некоторым удалось встретить гостей на улице. Многие из ребят свистят, выкрикивают что-то, кто-то даже аплодирует. Хан не уверен урок ли сейчас вообще — весь коридор предательски забит учениками.       Джисон смотрит на всех, на всю сложившуюся ситуацию и ему становится стыдно, он от безысходности хочет плакать. В груди неоднозначно щемит, но парень болезненно прикусывает губу, подавляя в себе все свои глупые мысли. Парень хочет переодеться, умыться, смыть с себя соль и металл, смыть страх и боль, свой статус. Джисон просто хочет стать обычным учеником, который живёт спокойной жизнью…       У Хана нога болит, но он всё равно идёт в туалет, стараясь избегать чужих взглядов, хотя знает что на него и так никто не посмотрит, у Хана палец, кажется, всё же сломан, но он всё равно умывается и пытается смыть с себя меньшее. У Хана одежда помята и пятна крови на школьной ранее белоснежной рубашке, но он всё равно пытается исправить что-то: заправить, выгладить, смыть, привести в пригожий вид. И он вроде готов, ковыляет до двери, но слышит за ней чужой гогот, что под кожу проникает, и понимает: его заперли в школьном туалете… Как в тупых сериалах или в манге — просто подперли ручку двери. Так глупо и стыдно. А где-то там они — те, на кого Хан даже не решился глянуть, те, о встрече с кем Джисон мог только мечтать.       Так старательно скрываемые слёзы предательски текут по щекам, голос в горле хрипнет, и парень оседает возле двери, упиваясь собственным ничтожеством. Телефон он конечно же всегда оставляет в классе, в потайном кармане портфеля.       Джисон от безысходности хочет кричать.       И он бы обязательно крикнул, позвал бы на помощь, он бы правда это сделал. Если бы только мог. Если бы от нагнетающего стресса его горло не сжималось от каждой безнадежной попытки, если бы парень мог издать хоть какой-нибудь звук или даже слабый писк, не надавив на себя и морально, и физически.       — Да почему я… — сипло, совсем тихо, откуда-то изнутри.       Джисон сидит без счета времени, с остатками столь же немой надежды ждёт, когда кто-нибудь придёт, откроет дверь и выпустит его наружу, на воздух, к солнцу и щебету воробьев. Но никто не приходит: ни через минуту, ни через две и даже ни через пятнадцать. Парень потерялся в одиночестве, он даже боль перестал чувствовать — страх затмил всё. Где-то внутри он понимает, что рано или поздно кто-то в любом случае захочет в туалет, но на поверхности его сознания остаётся мысль о том, что в этот самый туалет заходят слишком редко из-за сломанных дверных щеколд на кабинках.       Секунды хватает, чтобы усилить страх, а мгновенья — чтобы его подавить. Один звук — щелчок, за ним позабывшийся скрип, и Джисон лениво поднимает свой взгляд, а потом несчастно сглатывает и думает, что свихнулся окончательно, но оказывается полностью не прав. Человек напротив до одури прекрасен: его чуть загоревшая кожа словно сияет в тусклом помещении, вытянутые будто кошачьи глаза, приоткрытые в неожиданном испуге, завлекают и тянут на дно, а шелковистые волосы покорно взлетают от лёгкого сквозняка, словно Жар-птица в полете потеряла пару своих перьев… А одежда. Его одежда так идеально сидит на нем, обтягивает упругие бёдра, аккуратно ложится на плечи, открывая ключицы и подкаченные руки, мягко обволакивает крепкое тело. И просто сводит Джисона с ума. Это совершенно не школьный пиджак и совершенно не школьные брюки, Джисон этого человека совершенно не знает.       Хан во всем своем обличие ничтожества и с совершенно несимпатичным фингалом очень хочет умереть.       — Эм, ты в порядке? — тёплый бархатный голос со скрепучими нотками волнения слышится где-то в мозгу, и Джисон хочет ответить «нет», но молчит. У него где-то в желудке вибрирует волнение, в ладонях болезненные уколы, отдающиеся дрожью к губам, а где-то внутри, в грудной клетке, ребра будто ломаются от страха и не знания — все эти чувства Джисону неведомы и неясны; его то ли в озноб кидает, то ли в беспощадный жар. — Где у вас медкабинет? — очередной вопрос, выбивающий дыхание, вот только теперь парень садится на корточки перед Ханом и смотрит на него слишком искренне-заботливо, остро и мягко одновременно — у школьника в душе всё гаснет и одновременно сверкать начинает.       Джисон молчит. Джисон опять плакать хочет и почти плачет. Его глаза предательски блестят, а покусанные губы сжимаются в тонкую полоску, и школьник почти издаёт писк, да вот только и он скрывается где-то во рту. Хан паникует, боится… Боится вовсе не незнакомца, а его внешности и, кажется, популярности. Джисон боится сказать не то и не так, боится опозориться, а ещё ему стыдно из-за боли в груди. Он почти прокусывает губу, когда глаза напротив бегать начинают, когда их владелец чуть-чуть теряется и как-то скомкано невпопад начинает вопросы задавать:       — Ч-что-то не так? Тебе больно? — незнакомец явно с подобной ситуацией не сталкивался и в глазах его была видна старательно скрываемая растерянность. — Перестань плакать? Мне нужно кого-то позвать или может… — парень не успевает даже договорить — по щекам Джисона предательски течёт влага, а сам парень обеими ладонями крепко сжимает рот, боясь издать хоть какой-либо звук — не перед ним, только не перед этим человеком.       Сердце Хана от собственного страха трещать начинает, а от невозможности ответить и того крошится где-то в груди, царапая внутренности. Джисон сжимается под чужим взглядом и прячет лицо в коленях, сотрясаясь всем телом.       Незнакомец в недоумении, но он продолжает сидеть рядом, а потом и вовсе кладёт свою ладонь на плечо рыдающего, очевидно пытаясь успокоить, но Хан только дергается, сильнее сжимая губы, и старается не подавать признаков жизни, будто он маленький зверёк, на которого надвигается хищник. Но этот хищник словно сам поддается, и то ли позволяет убежать, то ли приручить просит. Ему ответить хочется, хочется провести ладонью по губам лишь бы вновь услышать звук, а ещё хочется смотреть в его бездонные глаза вечность. Но Хан не проводит, не смотрит и вовсе не пытается приручить. Но и бежать ему тоже не хочется.       Когда рука исчезает, а парень рядом встает, Джисон уже прощается с ним, со своим будущим и настоящим. Школьник неосознанно прекращает плакать и поднимает свой побитый взгляд — и лицо вообще-то тоже. Незнакомец стоит напротив и пытается мило — что у него совершенно не получается — понимающе улыбаться, а потом слишком внезапно тянется к Джисону и поднимает его за подмышки, прижимая теплыми ладонями к стене, чтобы тот опять не упал. А затем он плавно наклоняется и в лицо начинает вглядываться и, кажется, сам не ожидая, залипает. Неуверенная улыбка, от которой исходило мнимое тепло, плавно угасает, а длинные пальцы касаются джисоновых ушей, мягко оглаживая, пуская волну жара. Джисону это все настолько ново и приятно, что становится реально страшно. Чуть позже ладонь перемещается на затылок и ворошит жёсткие волосы, а у Хана в этот момент губы трястись начинают, и он опять рот руками закрывает и взгляд прячет ежесекундно. В какой-то момент в его голове даже проскальзывает мысль уткнуться парню в плечо, как он обычно делал с мамой или Хенджином.       — Кто с тобой так? — совсем уже тихий голос заставляет Джисона краснеть. — Ты, кажется, не разговорчивый, да? — как-то неловко говорит парень, не решаясь спросить нем ли тот или просто боится. — Если ты будешь направлять меня, то я доведу тебя до медкабинета…       Хан не может точно сказать, почему он так доверяет этому парню, почему не хочет с ним разлучаться и почему его существование так противоречиво действует на него, но он робко кивает и уже собирается ковылять до медкабинета. Незнакомец не считает это истинно-верным решением, а потому осторожно обвивает чужую талию рукой, а джисонову закидывает на свое плечо, вынуждая кончиками пальцев пробежаться по загорелой коже шеи, схватиться за мягкую футболку и перенести большую часть веса на него самого.       — У тебя ведь нога болит… — все так же шепчет незнакомец, пытаясь объяснить свой поступок, только вот зачем — не ясно.       Джисон хочет плакать, кажется, каждую секунду, проведенную с парнем. Ему ещё никогда так больно не было, он ещё никогда так от чужих слов, от чужого голоса не страдал. Так мелодично, так мягко и вкусно… Его ещё никто и никогда так не касался, никто такой улыбкой не одаривал, никто так мягок и заботлив не был. То, как парень прижимал его к себе, аккуратно касался его тела своими длинными пальцами, вынуждало Джисона задыхаться от собственной несуразности, никчемности и уязвимости. Даже Хенджин его так никогда не трогал.       В медпункте кроме тишины и прохлады никого не находится. Джисон бы правда назад пошёл, не стал бы ждать, зная, что в данное время, когда в стенах школы находятся всеобщие кумиры, никто не зайдет в медпункт даже под предлогом смерти. И Джисон бы не зашёл. Но незнакомец так не считал, хотя может быть он просто не знал, что подобное в районных школах случается раз в десятилетие.       Кушетка холодная и забираться Джисону на нее всегда сложно. Незнакомец видит это, а потому решает подсадить парня за бедро, заменяя ему больную ногу. Хан от этого касания крайне смущается и почти язык прокусывает. Не то чтобы он весь такой нежный и хрупкий мальчик, — вообще-то это совершенно не так, — но и бедер его не каждый день касаются.       — Сильно болит? — вновь голос, раздирающий сердце. Чужие глаза бегают по лицу, осматривая ранения и убеждаясь, что они не так серьезны. Парень сглатывает, опускает взгляд к ноге и неожиданно резко садится на колено, пачкая свои светлые штаны. Он вопросительно поднимает взгляд, прося разрешение, которое ему явно не нужно, ведь параллельно его пальцы все равно касаются щиколотки, бережно снимают обувь с чужой ноги, а за ней и носок, оглаживая мальчишескую кожу, стараясь найти проблему боли. А Джисон в это время чуть ли не умирает, осознавая весь масштаб происходящего, весь масштаб своей только что появившейся зацикленности, своего восхищения, своей зависти и недо-влюбленности. Это не влюбленность. Хан точно знает.       Собственное дыхание бьёт по сердцу, прерывается на слишком длинные промежутки времени и разносит толпы мурашек по спине. Незнакомец что-то снизу бормочет, делает аккуратный массаж, говорит, что, если перевязать, через пару дней все пройти должно, а Джисона это все будоражить начинает, он бы даже сказал — возбуждать. Он рот опять рукой прикрывает, боясь остановить или, еще хуже, попросить.       Парень замечает рваность чужого дыхания и вверх на чужой румянец смотрит, а потом понимает, что сделал что-то не так и руки резко убирает, поднимая их в знак того, что больше не притронется к школьнику, а Джисону и грустно, и радостно.       — Прости, не знал, что это запретная зона, — вместе со смешком выплевывает парень, совсем чуть-чуть обижая этим Хана, и встает, вспоминая важное. — Как же ты вообще тут выживаешь, малыш? Тебе стоит-       Джисон сглатывает от прозвища, сглатывает от восхищения, смущения, раздраженности и всех чувств этого мира. У него в ушах звон, смешанный с чужим голосом, он уже не вслушивается в слова, лишь смотрит на смех, на саркастично изогнутую бровь, на прищур и кошачью улыбку. Парень перед ним выглядит как икона, как вершина, как человек, с которым Хан никогда бы не встретился, не заговорил. На самом деле, он в какой-то мере напоминает ему его одноклассников, которые избивают его, мучают и плюют в спину. Его самого от этого сравнения коробит. Он очень хочет что-нибудь сказать, и он почти говорит, вот только такой знакомый и родной голос прерывает его.       — Хан Джисон, какого черта?       Чужой голос тухнет в тишине комнаты так же быстро, как и вспыхивает, а вновь прибывший застывает на месте, смотря то на школьника, то на незнакомца, то на оголенную голень первого. Без лишних слов парень чуть ли не подлетает к Джисону, садясь перед ним на корточки, по пути вроде бы случайно отталкивая незнакомца, и осматривая лодыжку. Все манипуляции проходят в спешке: сначала он осматривает ногу, потом лицо, плавно касается ран и ощупывает тело, ища синяки. Джисон слишком сильно старается не ойкать.       — Если это опять они, я пожалуюсь директору. Джисон, ты же знаешь, что тебя доведут, — почти пищит парень, а Джисон голову опускает и виноватым себя чувствует, будто это он избил ни в чём неповинного школьника. Хенджин всегда такой: слишком сумбурный, идущий на крайние меры, зацикленный на гиперопеке и с перебором чувствительный. Они оба даже успевают забыть о незнакомце, пока тот не прокашливается.       — Минхо-хен, почему ты здесь? Тебя вообще-то тоже ждут, — с явным, почти не скрываемым, упреком бурчит Хенджин, лишь позже осознавая неуместность данной интонации, но в извинении все равно не кланяется, скорее пытается прикрыть Джисона, пока тот пытается понять, почему эти двое вообще знакомы.       — Во-первых, сонбэ, во-вторых, разве это имеет какое-то значение? Кажется, — Минхо делает паузу, мимолетно бросая взгляд на Хана, обдумывая свои слова. — Кажется, Джисон нуждался в помощи.       Собственное имя из чужих уст осадком ложится на слух, топя в тепле, разрывая легкие под давлением сердца. Джисон рад просто от того, что Минхо — боже, как же вкусно его имя звучит в его голове — теперь знает его имя.       — Спасибо, сонбэ, — по-детски кривляясь, бурчит Хенджин, — но вам лучше не лезть в эту ситуацию.       — В какую ещё ситуацию?       — В ту, в которую лезть не стоит.       Хенджин всегда был остер и одновременно туп на язык, всегда был решительно настроен, он всегда выдавливал из себя по максимуму и делал все, чтобы Джисона не трогали, все, чтобы Джисон не упрекал себя еще больше. Джисон это понимал и никогда не упоминал о своем недовольстве, даже если то присутствовало. Он был всегда благодарен Хвану. Но почему-то не сейчас.       — Хенджин, перестань закидывать удочку, — голос понижается, посылая дрожь по пяткам Хана, а улыбка неосознанно спадает с идеального лица, являя несуществующую ямочку, когда Минхо то ли корчится, то ли цыкает.       — Хен, ты же знаешь, что причины есть всегда, так почему продолжаешь… влезать?       — Тебе не кажется, что ты раздуваешь ссору из ничего?       — Мне абсолютно не кажется, — Хенджин явно хочет сказать что-то еще, что-то обидное и колкое, и Джисон это знает, знает, что в такие моменты контролировать он себя не может, знает, что его нужно остановить. Хван не успевает добурчать все свои мысли, когда чувствует, как его толстовку осторожно тянут вниз, крепко цепляясь за неё пальцами. Парень спиной чувствует жалобный взгляд, который просит, почти молит.       Одно джисоново дыхание умоляет сделать паузу, выслушать его самого и Хенджин кивает, извиняется, прося Минхо выйти на минуту, на что парень действительно выходит, смотря на Джисона, словно спрашивая все ли будет хорошо и не обидел ли он его чем-то.       — Джисон, всё хорошо. Нас не слышно, он не зайдет, — почти шепчет Хенджин, садясь рядом и кладя руку младшему на спину, а Джисон глубоко вздыхает, цепляться уже за школьные брюки Хвана.       — Джинни, — пробно шепчет Джисон, давясь собственным голосом, удивляясь его хрипотце, — мне… — Джисон замолкает, прислушиваясь ко всему, чему только можно: собственному биению сердца, дыханию друга, шелесту листьев за окном, существованию Минхо за дверью. Звуков мало, но и они умудряются барабанить по мозгу. Хенджин покорно ждет, знает, что перебивать не нужно, что Джисон скажет все что потребуется сказать, как бы сложно ему не было. — Минхо, — парень касается своего подбородка, когда чужое имя так приятно скатывается по его губам, — его голос… Приятный.       Хенджин не уверен, как заново начать дышать и переварить информацию. Он замолкает, кажется, на вечность. Хван плавно переводит взгляд на Джисона и старается максимально нежно улыбнуться, не выдавая волнения и малой злости. Парень боится услышать больше настолько же сильно, насколько желает этого. Но Джисон молчит и хмурит брови в недоумении от собственных ощущений, потому что Минхо отголоском остался где-то в грудной клетке и целой лавиной обрушился на него. Джисон не готов ни к нему, ни к тому чтобы поверить, что истинные действительно существуют, что это не сказка, что это возможно — только возможно — происходит с ним.       — Да. Да, Джисон, он правда приятный, — только и может ответить Хенджин, но даже так младший дергается и умудряется прикусить язык, простанывая свою боль. На ответ Хенджина он лишь кивает. Ему важно было понимание, ему оно важно всегда, даже если ответов оно никаких не дает. Джисон знает, что Хван здесь ему не помощник.       Когда Хенджин тяжко вздыхает и встает, чтобы открыть для Минхо дверь, тот остается стоять за порогом и, словно соблюдая дистанцию, заглядывает внутрь, ища взглядом Джисона, словно тот мог куда-то исчезнуть. Он не решается зайти, когда они сталкиваются взглядами, а когда Джисон аккуратно поднимает уголки губ в приветствующую улыбку, то и вовсе застывает. Очень странная картина со стороны Хенджина, если честно. Возможно он даже кривится.       Школьный громкоговоритель слишком внезапно и привычно противно оповещает о предстоящей презентации в актовом зале. Минхо отвлекается и уже хочет проследовать до места проведения мероприятия, но вовремя вспоминает, что дорогу он совсем не запомнил. Хенджин прыскает в кулак и бурчит что-то смешное и остроумное и Минхо привычно отвечает смехом, а Джисон кроме этого смеха теперь ничего больше не слышит. Хана бы осмотреть сейчас по-человечески и дождаться медбрата… Но Хенджин знает младшего и его интересы слишком хорошо, знает, что здоровье никогда не было для него веской причиной. Даже если он выглядит как сгнившая груша. Хотя Хан очень сильно надеется, что сейчас он так не выглядит.       Когда Джисона дотаскивают до сиденья, Минхо ретируется куда-то в толпу. На сцене уже стоит директор школы и что-то бурно рассказывает о новом агентстве-сотруднике и о сути данного мероприятия в целом. Солнечный свет ясно освещает помещение, а птицы будто бы передразнивают оратора. Джисон от этого сравнения с неслышимым смешком выдыхает и наконец-то пытается сконцентрироваться на словах. Хенджин на соседнем сиденье замечает это и просит потом Хана рассказать, что его так обрадовало. Джисон конечно же не расскажет, а Хенджин конечно же забудет.       Спустя минуту речей директор зовет на сцену представителей компании, а затем и вовсе спускается, уступая место двум очевидно успешным парням и одному еще более прекрасному Минхо. Он там зачем — Джисон не понимает до последнего, но когда осознание все же приходит, парень сглатывает, а затем сглатывает повторно, когда Минхо находит его взглядом и останавливается — по пяткам пробегает одна большая мурашка. Хан не сразу замечает, как его одноклассники и другие ученики так же млеют под напором чужой красоты.       — Всем привет, — хриплый ясный голос отрывает Хана от очевидных любований и заставляет обратить на себя внимание. И Джисон обращает и понимает, что фотография человека с микрофоном висит у него в комнате над кроватью, его музыка ежедневно вылетает из джисоновых наушников, а его текста — икона для школьника. — Мы понимаем, что вы не ожидали такой скорой встречи и что мы явились чуть ли не без предупреждения, но даже так мы благодарим Вас за такой приём, — Хан понимает, что это впервые, когда он слышит смех этого человека не через старые динамики, а вот так — в живую.       Парень, которому явно не нужны представления, представляется Чаном, а затем кратко рассказывает о себе и других двух представителях, сохраняя серьезное — Джисон бы даже сказал взрослое — выражение лица. Его голос приковывает, а яркость речи гипнотизирует, хотя у Хана до сих пор чужой смех звенит в ушах. Джисон фанатеет, правда фанатеет. По-честному. Ему не нужны все эти речи, не нужно это мнимое уважение и дружелюбие в глазах, Джисону не нужно ничего в этой жизни от Чана, кроме его музыки, вдохновения и рычащего бита.       — У Вас, ребята, есть шанс пройти у нас месячные курсы и побольше узнать об агентстве, и если Вам повезет, то и вовсе попасть на стажировку, ну или стать трейни — называйте, как хотите, — более грубым голосом, весьма монотонно и не особо воодушевленно проговаривает второй представитель. Джисон знает об этом человеке достаточно — возможно даже слишком достаточно — чтобы продолжать слушать, хотеть и надеяться. — Ваш директор сказал, что, так как ваша школа с углублённым изучением в художественные предметы, успешное прохождение курсов может выступить в качестве зачета по тому или иному предмету.       — Учтите, что от вашей школы на курсы может пройти не более 10 человек, — сердце Джисона начинает бешено колотить по рёбрам, когда шелковый голос стучит по барабанным перепонкам, ломая их своей идеальностью. Хан завороженно смотрит на Минхо, плавно поднимаясь взглядом к губам, останавливаясь на них, а после поднимается выше и почти не лишается разума, когда сталкивается с чужим взглядом, что неотрывно смотрит именно на него. Сердце бухает куда-то в канализацию. Минхо отводит взгляд первым. — Все желающие могут взять анкету у классных руководителей или в учительской. Сдать ее нужно в следующую пятницу.       Джисон уже совершенно не вслушивается в сказанное, он совершенно игнорирует присутствие своих кумиров, он даже не обращает внимание на Хенджина, дергающего его за штанину. Все что видит сейчас Хан, все на что он может обращать внимание — Минхо. Минхо, чирикающий в микрофон, переступающий с ноги на ногу, складывающий руки в замок и разминающий запястья… Джисон не разбирает слова, буквы просто-напросто мешаются в приторно-сладкую кашу звуков, преобразующуюся в мелодию, а чуть сбитое в переживании дыхание — его новая мантра.       Джисону нравится. Джисону от чего-то стыдно.       Мероприятие проходит в спокойном темпе, насколько это вообще возможно. Хан все же отвлекается на Хвана, стараясь не засматриваться и не зацикливаться. Одноклассники слишком ревностно смотрят в их сторону, когда представители останавливают свой взгляд где-то предположительно на них. Джисон понимает, что весь этот гнев и агрессия натянуты, что все это просто лишь бы было, лишь бы была причина и повод, но Хан не может этого игнорировать полностью, не может избегать этого ни на секунду. У Джисона мышцы от всех этих мыслей напрягается, он кажется на мгновение забывает, как дышать. Хенджин понимающе сжимает его ладонь и наклоняется перед Ханом так, чтобы прикрыть спиной все раздражающие взгляды. Парень благодарен и почти влюблен в их взаимоотношения.       Джисон на каком-то ментальном уровне говорит Хенджину, что не выдерживает, что хочет домой. Его легкие разрываются от не озвученных рыданий, от фанатского восторга, от зависти к тем школьникам, которые смогут взять автограф после выступления, смогут пойти на эти курсы и возможно там встретить представителей еще раз. Просто Джисон не сможет, он просто не осилит себя — он сожрет себя изнутри, утопит в раковине на кухне.       Его нога болит и отдает жаром, его уши до сих пор чувствуют чужие пальцы, а талия и бедра горят от чужой помощи. Все его тело парализовало касаниями Минхо — Джисон очень хочет эти касания смыть. Как смывал до этого слезы и кровь.       Хан о новой встрече мечтать не посмеет. Ему слишком хочется домой, подальше от этой школы и от одноклассников, от Чана и Минхо, от своей фобии. Джисону хочется подальше от этой стороны себя — наигранной, вынужденной, неправильной.       Джисон не оборачивается и даже не чувствует, как Минхо провожает его взглядом. Возможно в его глазах сейчас отражается печаль самого Хана, а возможно его собственная.