Похожи

Они похожи. Перед глазами до сих пор стоит то, как Безликий Бай убивает того, ради кого пришлось зубами землю рыть, становясь сильнее, воскресая раз за разом, в ушах — собственный крик, а рядом, упав на холодную землю — истекающее кровью тело. Безликий что-то говорит, где-то на фоне истошно орёт Ци Жун, пока собственные руки сжимают обмякшее тело Се Ляня. К горлу подкатывает отчаяние, потому что он не дышит; потому что не получается передать духовные силы. На самом деле, Хуа Чэн не помнит, как выбрался. Выбрался, конечно, очень громко сказано. Он непонятно как выполз — сломленный, раненый, истощённый. И покрытый с головы до ног кровью, пропитавшей, сделавшей красные одежды темнее — своей, чужой. В Призрачном городе быстро разнеслись слухи, что леса полнятся подвешенными, обескровленными трупами. Как выбрался Ци Жун — непонятно тоже. Но в голову приходит идиотская, очень сумасшедшая идея, а найти новое логово Лазурного демона — не такая уж и сложная задача. На его лице, запачканном каплями крови — наверняка чужой, человеческой — застывает удивление, быстро сменившееся шоком. У самого Хуа Чэна на мгновение дыхание перехватывает, потому что он видит его черты в этом лице. Они похожи до сжатых кулаков, до кровоточащих отметин на ладонях. Ци Жун привычно скалится, пытается страх скрыть, спрятать за едкими словами, натягивает на губы ухмылку. Он говорит, говорит, говорит. Плюётся ядом, стараясь когтями вспороть чужую грудную клетку, достать давно мёртвое сердце. Только сердца уже нет, там — дыра. — О, увидеть такое выражение на твоей пёсьей морде — оно стоило всего, — смеётся истерично, — и что же ты хочешь от меня?! Ты так жалок, так жалок, посмотри на себя, ужасный Собиратель цветов под кровавым дождём! Моему тупому братцу давно стоило подохнуть, я закачу в честь этого настоящий пир, — но в глазах такая безнадёжность, способная потопить не хуже чёрных вод, затянуть на самое дно. — Хули ты на меня так вылупился, ублюдок?! Ци Жун надеется, что Хуа Чэн снова разозлится. Разозлится настолько, что кинется с кулаками, вбивая его и так мёртвое тело в ближайшую стену, пол. Хоть во что-нибудь; почувствовать физическую боль кажется таким же необходимым, как когда-то давно дышать. Ци Жун сопротивляться не будет. Но Хуа Чэн сильнее хмурит брови, руки в кулаки сжимает, молчит — и смотрит. Так пристально, словно душу препарирует, голыми руками потроша — хотя, небеса, откуда она у демона, тем более такого, как Ци Жун? У него уже давно нет ни души, ни сердца, нет ничего — последняя мысль бьёт под дых так сильно, что приходится чуть наклониться вперёд, сгорбившись. У него нет ничего. Они объединяются. В Призрачном городе на них странно косятся, перешёптываются: — Почему градоначальник Хуа с этим отребьем? — Может, градоначальник хочет развлечься? На что этот ещё-то может сгодиться? Ци Жун скалит зубы и порывается к собравшейся толпе, но его хватают за шкирку, словно нашкодившего кота, тянут дальше, несмотря на попытки вырваться. И орёт, естественно. Потому что какого хуя ты, псина сраная, себе позволяешь?! Убери свои лапы от меня! Хуа Чэн бесит, бесит до зубного скрежета. С горем пополам, с драками до кровавых соплей — потому что иначе невозможно — придумывают какой-то план. Ци Жун матерится, закатывает глаза, но всё равно предлагает мысли по делу. С какого-то момента рядом с ними начинает сидеть Хэ Сюань (постоянно что-то жуёт из, кажется, нескончаемых запасов Хуа Чэна, изредка комментирует), отмахнувшийся тем, что Цзюнь У ему никогда не нравился, напыщенный придурок. И они мстят. Выверенно, шаг за шагом. И снова — вместе. Но только вот наследного принца Сяньлэ это не возвращает. Да и легче, на самом-то деле, совершенно не становится. Хуже — да. В груди зияющая дыра; там с корнем вырванное сердце, там — кровоточащее ничто, пульсирующая пустота. Ци Жун снова и снова орёт разнообразные проклятия, уничтожает всех, кто встречается на пути, вырезает несколько деревень, купается в крови и ходит по трупам. Даже жрать никого не хочется. Ничего не хочется. Внутри клокочет ярость, горит зеленым пламенем, выжигает рассудок. Плюнуть бы на всё, это вообще не его, Хуа Чэна, дело, но. Что-то заставляет подняться на ноги и в очередной раз тащиться в гуями забытую дыру, идти по кровавым следам. Прожигать злым взглядом чёрного, единственного, глаза. Снова хватать за шкирку, чувствуя, как это хуепутало зелёное вырывается — давать сильную затрещину, буквально наслаждаясь обидой в чужих глазах. Ци Жун поджимает губы, щерится, как дикая собака, рот открывает, чтобы опять выплюнуть очередную колкость — Хуа Чэн устало говорит заткнуться, иначе с удовольствием сдаст тем заклинателям, что ходят тут в поисках совсем обезумевшего демона. — Мудак хуев, — шипит Ци Жун, сбрасывая наконец чужую руку. Поправляет съехавшие одежды, и, насупившись, идёт следом. В монастырь водных каштанов — это было бы смешно, если бы не было так печально. Оба спрашивают себя, какого ж хрена тут забыли — тем более вместе — но чёткого ответа не получается найти. Может, потому что так проще. Легче. Может, потому что окончательно свихнулись. Частенько, когда Хуа Чэн смотрит на него, то видит Се Ляня — и хочется не просто кричать, а выть, раздирая ногтями свою грудную клетку, рёбра выламывая. Тело прошивает такой болью, что приходится согнуться, осесть на сырую, остывшую в ярком лунном свете, землю. Припасть к ней, лбом касаясь; зажмуриться до разноцветных мушек перед глазами, до крови закусив нижнюю губу, лишь бы не дать крику вырваться. Они похожи настолько, что хочется сдохнуть. Снова, только на этот раз — насовсем. Ци Жуну непривычно делить крышу с кем-то. Он постоянно, раз за разом, кидается на Хуа Чэна, скалится, крича, что «это ведь из-за тебя! блять, ёбаный ты ублюдок, это всё произошло из-за тебя!», припоминая падение со стены во время парада, называя это началом конца, «несчастливая, сука, звезда! если бы ты не появился тогда, всё было бы по-другому!». А ещё он ведь не слепой. К сожалению, конечно же, потому что лучше б глаза себе выколол, но только не видеть это выражение лица у Хуа Чэна. Будто беззащитного щенка пнули. Он замечает долгие, до краёв тоской наполненные, взгляды Хуа Чэна; замечает, как иногда его голос становится мягким, почти что нежным — и сначала вновь и вновь удивляется, пугается непонятному — неприятному — чувству в собственной груди, а затем понимает, что всё это принадлежит не ему. Что это всё — и взгляды грустные, и голос тёплый — чужое. Потому что они похожи: внешне, в мелких жестах. И от этого внутри сжимает, словно в стальных тисках, цепями сковывает и дышать не даёт. А ещё в какой-то момент хочется в лицо ему заорать: «увидь, блять, меня! меня!». Но вместо этого Ци Жун закатывает глаза и ругается, проглатывая всё то, что так и вертится на языке из раза в раз. Хуа Чэн пытается. Изо всех сил. Пытается смириться, не видеть больше призрак Се Ляня в любых мелочах. Старается убедить себя. А затем снова видит это лицо — и всё снова идёт по пизде. Замкнутый круг. Петля, — туго затянутая на шее — из которой не получается выбраться, не получается разорвать чёртову верёвку и освободиться наконец, перестать чувствовать под рёбрами сосущую пустоту. Они так похожи — что прах свой хочется развеять, исчезнуть навсегда. Его ломает. Сильно, с оглушающим хрустом, с крошащимися в пыль костями, окровавленными осколками на землю осыпаясь. Но время идёт, а Ци Жуну даже спустя несколько лет (но что есть несколько лет для бессмертного демона?) непривычно до одури, непривычно, что кто-то, пусть и далеко не сразу, но начинает о нём заботиться (на что постоянно огрызается и очень громко проклинает ёбаную псину, Хуа Чэн, суказаебал, отъебись уже от меня, ублюдок). И пытается делать то же. Его попытки неуклюжи, вызывают улыбку и смех, но не злость. Ци Жун проявляет заботу по-своему, своеобразно, сразу же выливая ведро проклятий и разных ругательств — буквально вчера он принёс еду, нормальную, явно только что купленную у торговцев, сунул под нос, выплюнув скомкано: «только, блять, скажи что-нибудь, и я тебе это в глотку запихаю. Я просто ненавижу быть в долгу, ты понял?». Ци Жун искренне ненавидит свою схожесть с Се Лянем. Раньше он находил в этом выгоду, выводя Хуа Чэна из себя; бесстыдно пользовался моментами, чувствуя минутное превосходство, наслаждался. А теперь это не приносит ничего, лишь только злость и бессилие, раскалённым металлом льющееся по венам. Сгорает дотла, до разгромленной комнаты, до битой посуды — наступает на осколки, впивающиеся в ноги; игнорирует, будто нечто незначительное. Заляпывает пол своей кровью, с сумасшедшим удовольствием втягивая насыщенный, густой железный запах. Ци Жун хочет как минимум вспороть глотку Хуа Чэну — в принципе, как и сам Хуа Чэн Ци Жуну, увидев, во что превратился монастырь за полдня его отсутствия — снова дерутся, разбивая друг другу лица, но грань, как было раньше, уже никто не переходит. — Я бы тебя давно прикончил, — шипит Хуа Чэн, вцепившись в зелёные одежды почти до треска дорогой ткани. — Так какого хуя столько ждёшь?! — Потому что Его Высочество хотел бы, — скалится в ответ, запинаясь на секунду, нахмуриваясь сильнее, — он хотел бы, чтобы за его ебанутым братцем кто-нибудь присматривал. — О, да что ты? — растягивает губы в ехидной ухмылке Ци Жун, — Я тебе, блять, открою огромный секрет: ему похуй! И было раньше, и тем более сейчас! — Рычит, срываясь на крик, — Что ты вообще знаешь? Что ты вообще, мать твою, можешь знать?! Закрой еб- Хуа Чэн с силой встряхивает его: — Знаю побольше твоего, — хмыкает, — Его Высочество всегда о тебе, долбоёбе, беспокоился. — Хмурится, глядя в широко распахнутые глаза напротив. Ослабляет хватку, застывает, словно каменная статуя. И смотрит: внимательно, пристально, жадно. Ци Жуну очень хочется вцепиться в этого мудака острыми ногтями, оставляя после лишь красные, кровоточащие порезы. Болящие. Такие же болящие, как и у него сейчас в грудной клетке. — Я не мой царственный брат, тупой ты ублюдок, — тихо, на выходе произносит, криво ухмыляясь. — Или прекращай своё нытье, или наконец развей к хуям свой прах. — Мгм, — кивает Хуа Чэн, расправляя чужое ханьфу, сам того не замечая, — и на следующий день ты сделаешь то же самое. Так что завали. В ответ Ци Жун отводит взгляд, делая шаг назад, гневно шипя себе под нос очередную тираду. Время продолжает идти. Ци Жун издалека наблюдает за уже давно повзрослевшим Гу Цзы. Наблюдает, как он проходит совершенно разные этапы, из несмышлёного ребёнка, что маленькими ладонями хватался за одежды демона — одного из непревзойдённых, на минуточку, четвёртого бедствия! — прижимаясь близко к холодному телу, в статного мужчину. Наблюдает, и, злясь на самого себя, пинает камни, валяющиеся на земле. Гу Цзы находит жену — красивая, думается как-то раз Ци Жуну, и вкусная наверняка. В памяти всплывает до боли знакомое лицо с чёрной повязкой, закрывающей пустую глазницу; в следующую секунду он подрывается с места, словно сел на целый муравейник — несётся, не разбирая дороги, расталкивая руками недоумевающих (и кричащих что-то вслед, пошли они нахуй, ага) прохожих. Нет, Хуа Чэн какой угодно, но не красивый. Страшный мудила, испортивший не одну жизнь — вот это да, вот это про него. А потом, через пару лет, узнаёт, что Гу Цзы умер. От какой-то болезни, ёбаные люди, чтоб их, болеют, ранятся и мрут как мухи. Отвратительно. Вернувшись домой — отплёвывается от этого слова; разве этот убогий монастырь домом можно назвать? — со свежей могилы приёмного сына, Ци Жун снова крушит всё, что видит. И отхватывает от Хуа Чэна, откровенно заебавшегося потом всё восстанавливать; готовится снова сцепиться, когда мудак подходит ближе — но стоит, не в силах пошевелиться, когда чувствует, что его молча обняли. Пиздец. Ци Жун продолжает невольно вздрагивать из-за чужого присутствия, но постепенно, за десятки лет привыкает, реагируя лишь поворотом головы в сторону шороха. Время от времени навещающий их Хэ Сюань, потерявший уже как двести лет назад Ши Цинсюаня, смотрит на них, как на умственно-отсталых, но ничего не говорит. В конце концов, он тоже, если хорошо подумать, далеко от них не ушел. Они притираются друг к другу. Хуа Чэн не устаёт удивляться, как в этом человеке — демоне — уживается и царская аристократичность, и совершенная дикость. Он может начать рассуждать о чём-то возвышенном, а в следующее мгновение орать дурниной. Его ханьфу дорогие — как, пусть и болезненное, но напоминание из прошлой жизни, чтобы не забыть с концами, кто он и кем был. Если одежды самого Хуа Чэна насыщенного красного, будто кровь, то у Ци Жуна — разнообразие оттенков зелёного и лазурного. Он забавно щурит глаза, когда беззлобно ухмыляется, обнажая заострённые клычки; часто вздыхает драматично, причитает, ворчит, — не без мата, конечно же, без этого никак — но выполняет разные домашние дела. Хуа Чэн спустя десятки, сотни лет, перестаёт видеть в нем Се Ляня. И видит в Ци Жуне Ци Жуна. Вредного, сука, такого, что придушить голыми руками хочется; вспыльчивого, как загорающийся фитиль свечи. Грубого, выстроившего за много столетий стену с шипами, саркастичного и часто смеющегося. Если глаза Се Ляня наполнены всеобъемлющей добротой, то взгляд Ци Жуна цепкий, пронизывающий — почти всегда с игривой искрой — предупреждающий, чтобы никто не смел подходить. Они похожи, но такие разные. Черты лица Се Ляня мягкие, располагающие, а у Ци Жуна, оказывается, глаза более раскосые, и сам он — словно острое лезвие. За несколько сотен лет они оба должны были уже разбежаться кто куда, на разные стороны света, вернуться к своей жизни. Но нет, держатся вместе, живут в убогом, со слов Ци Жуна, месте («— ну да, твои пещеры определённо лучше», «— хорошо, что тебе хватает мозгов это осознать», «— так чего тут живёшь, возвращайся», «— рот, блять, захлопни») — по привычке, отъебись, уебок, так удобнее. Ци Жун вспыхивает, рвать на части готов, когда в очередной раз ловит взгляд Хуа Чэна. Он, сам не замечая, оказывается рядом, совсем близко — в груди давит, словно опустили что-то невероятно тяжёлое, дробящее кости. Бесит, Хуа Чэн так бесит. «Заметь, блять, меня». — Ты сам ещё не заебался? — делает шаг ещё ближе, задирая голову, чтобы посмотреть прямо в чёрный глаз. — А ты? — Устало выдыхает. — Что опять не так? — Что не так? — повышает тон, распаляясь; под рёбрами уже не просто давит, жжёт, медленно, мучительно превращая в пепел. — Всё, блять, не так! Как же меня тошнит от тебя, твоего лица, твоего голоса, мудила- — Всё сказал? Ци Жун, готовый зубами вцепиться в чужую глотку, разорвать, упиваясь кровью, орёт — удивительно, но он каждый раз изъёбывается на совершенно новые ругательства, генератор идей хуев. В его глазах пляшут гуи, ярко горит лазурного цвета огонь. В какой-то момент кто-то из них не выдерживает и целует другого. В голове что-то щёлкает, как переключатель, заставляя вцепиться друг в друга, словно боясь отпустить, словно это — сон, и если руки разожмёшь, то всё иллюзией развеется. Притянуть к себе ещё ближе, уничтожая расстояние, руками зарываясь в длинные тёмные волосы. Толкнуть к стене, услышать сдавленное шипение и тихое «мудак», а затем подхватить под бёдра, прижавшись к чужому телу своим. Почувствовать сквозь очередной поцелуй слабую улыбку. Ци Жун сильно, до едва ощутимой боли, сжимает руки на его плечах, наверняка оставляя следы. Он дышит рвано, ртом хватая воздух, когда Хуа Чэн отстраняется, прижимаясь лбом ко лбу; молчит, впервые не находя совершенно никаких слов — даже самых простых ругательств. Если бы его сердце могло биться, оно бы сумасшедше колотилось — или вовсе остановилось. Внутри всё переворачивается, разбито и склеено вновь. — Ты — это ты, — выдыхает Хуа Чэн хрипло, замечая, как мечется взгляд Ци Жуна. Как мечется он сам, загнанный в ловушку, из которой нельзя выбраться. Замечая, насколько он сейчас уязвим, открыт, а стена руинами лежит под ногами. — Ещё раз, — ошеломлённо просит Ци Жун, — сделай так ещё раз. — Сделать что? — Хуа Чэн улыбается уголком губ, откровенно дразня. Он готов к тому, что Ци Жун сейчас разразится бранью, но слышит лишь тихое, не совсем уверенное: — Поцелуй меня, блять, ещё раз. Внутри всё собирается в комок и взрывается ярким, ослепляющим фейерверком. Ци Жун тянет за волосы, другой рукой забираясь под красное ханьфу, осторожно кончиками пальцев касаясь прохладной кожи. Тонут. Они похожи, но совершенно, несравнимо разные.