Невинный танец

      Поблескивает из-за горизонта солнце.       Огромное покрывало солнечного света стремительно застилает раскинувшееся поле. Колос пшеницы желтеет, подпитываясь энергией от ослепительного блеска. До этого сине-фиолетовая трава начинает сочится своей зеленью, полевые цветы загораются яркими цветами, как лампочки на зелёной стене. Все вновь заряжается жизнью с началом нового дня, после мертвой ночи. Искры на небе угасают, темно-синее сменяется нежно-розовым, который тоже со временем перейдет в светло-голубой. А облака, как остатки от крупного кома ваты, теперь вновь безмятежно парят, точно без подвеса.       На улице утром свежо, и это чувствуется. Даже если не было дождя, все равно прохладный ветерок, круживший всю ночь, подует в шею, перебирая пряди волос, и вновь взиваясь вверх. Губы содрогает невольная улыбка. Симфония тихого шелеста тысячи листьев, собирающиеся в кроны деревьев и свист беззаботного ветерка, как мед для ушей только отошедшего от сна человека.       Россиянин трясет белыми врастопырку волосами, в которую сам потом зарывается пальцами, убирая назад и чуть запрокидывая голову. Холодный воздух остужает лёгкие, больше нету того удушающего дыма, где и не продохнуть. Он продолжает улыбаться, а после поправляя грязную майку на усеянном шрамами и свежими ранами теле, некоторые из которых до сих пор отдают тупой, почти потухшей болью.       Россия машинально трогает скулы, и ощущает слабое покалывание от уже проступившей щетины. Но это кажется ему абсолютной мелочью, в сравнение с недавними событиями которое и не стояло рядом.       Он уже огрубел от противного, давящего запаха пороха, постоянных вспышек и ударов в спину, в живот, в бок. Все больше открытых ран покрывают кожу, и все больше одежды остаётся в кровавых пятнах. РФ уже самому противно от этого.       Но мужчина выдавливает из груди слабый смешок, когда слышит громкий храп из открытого окна избы, куда уже ветром утянуло белые капроновые занавески. Хотя, русский готов поставить бутылку водки на то, что занавески так раздуваются именно от такого храпа.       Он будить товарища не хочет. С одной стороны это абсолютно бесполезно, а с другой пострадавшему обязателен отдых. Когда пуля с хрустом пробила череп, ледяной страх сковал все движения. Будто чья-то сухая и холодная рука резко сжало сердце, и не отпускало в течении минут пяти. Наблюдать в реальном времени, как мужское тело перестает держаться на ногах и падает, с кровавой пробоиной во лбу, из которого ровными струйками, иногда огибая нос или веко, вытекают красные ручьи.       — Ты слишком рано встал, — по пробуждению попрекнул Союз друга, уже подняв корпус со скрипучей кровати и сейчас уперев локти в колени, чуть сгорбившись. Усталый взор, даже после одиннадцати часов сна, тяжелым грузом пытался придавить несгибаемого РФ к земле. Но тот продолжал стоять, ухмыляясь и сложив руки на груди.       — А ты всегда раньше меня вставал, — привел неоспоримый факт, ну, по крайней мере, с которым социалист спорить не будет.       — Вставал, да, — закатил глаза Совет, зациклившись именно на последних словах его боевого товарища. Рука огладила сетчатые бинты, обязанные вокруг головы и зажимающие пулевое ранение, от того на ней уже красовалось заметное алое пятно.       — Ну что, разговаривать больше не тяжело? — решил поинтересоваться у советского Федерация, позвякивая пустым мятым ведром, собираясь пройтись за водой до ближайшего колодца. А потом сам взглянул на поникшего большевика, что бил языком мягкие стенки рта, при этом держа губы плотно сжатыми.       Опухшие глаза вновь сразили Россию тяжёлым уставшим взглядом, только брови теперь уже так угрюмо не нависали. Союз сдержанно кивнул, а после потянулся к снятой шинели, и начиная немного подрагивающей рукой шарить в карманах, дабы ощупать портсигар на его наличие.       Россиянин, с глубоким вздохом отвернулся от друга, а там толкая шаткую дверь и вновь выходя на улицу, где все ещё розовое небо нависало над полем. А стоило развернуться обратно в сторону избы, как уже из того же открытого окна тянулась, поднималась, растворяясь в небе, тонкая полоска сизого дыма.       — А теперь давай вставай, — фигура русского буквально нависла над Вождём, а слова звучат четко и ясно, точно приказ.       — Зачем? — вскинул бровь СССР, что до этого по слогам читал слова вслух, но тут его прервали таким вот заявлением.       — Тебе надо восстанавливаться после контузии, — напомнил о целях РФ, все ещё полный решительности, что так и сочилась из его взгляда, смотрящего в упор на другого мужчину.       — И? А я чем по твоему занимаюсь? — теперь уже хмурился большевик, чуть сморщив нос, но тем не менее так же смотря прямо в глаза россиянину.       Социалиста схватили за запястье, а там потянув на себя, так образом заставив подняться. Совет поддался, но все ещё находился в неведении, а добиться ответа от русского никак не мог.       И пропустил удар сердца, когда Федерация вдруг мягко улыбнулся, не смотря на его достаточно грубые черты лица.       — Станцуем? — на веселой ноте спросил Федерация, и сплел свои пальцы с чужими, а там положив вторую руку на обтянутое желтоватыми бинтами сильное и широкое плечо. Спросил, будто все это игра, детская забава. — Тебя же надо всё-таки растрясти, контуженного-то.       Союз промолчал, будто снова потерял возможность говорить, язык парализовало, и он вновь лишь кивает. Так же кладет руку на не менее широкое чужое плечо, и со вздохом прикрывает глаза.       А РФ и слова не нужны.       Русские лишь трогаются с места, и большевик все смотрит под ноги, следя, как Россия их переставляет, таким образом начиная перемещаться по комнате. И стараясь успевать за каждым движением, хоть и после контузии он все равно замедлился в реакции.       А Федерация специально двигается плавно и медленно, чтобы его товарищ, а теперь уже партнёр по танцу, как можно реже оступался.       В такт какой музыки они двигались, понятно только им, ведь грамофона никак не нашлось. Откуда ему взяться, когда война только закончилась? Только на днях объявили победу, и этот майский рассвет уже не предвещает появление врага на горизонте.       Природа будто сама с облегчением выдохнула, гоняя черные облака из огня и гнета все дальше. Рассвет сразу же стал казаться ярче, солнце теперь согревало ласково, не сжигая волосы, не сжигая кожу. Действительно мирный восход, а тишина больше не давит на уши, в ожидании красного огня вдали.       С сердца спадает груз, можно замедлиться, после того, как в бою надо делать все быстро. И только вспоминаешь, насколько страшно было, стоит хотя бы только краем уха услышать среди тишины в небе рев мотора самолёта. Не успеть спасти других, не успеть убежать самому от уже летящего на землю снаряда. И вой сирены об эвакуации теперь может только эхом проносится во снах. С ужасом вспомнить, как это было на самом деле.       Они надеются больше не увидеть людей в огне, а потом и целые города в пепле. Лишь только смотреть, как из под черной накипи пробивается росток, как исцарапаные, дырявые стены покрываются мхом, чтобы хоть снова вдохнуть жизнь в этот мир, который погрузился в гробовое молчание.       Федерация так же пытается внести в жизнь Союза изменения. Зная, насколько того не любит Судьба, и сейчас, беспомощного в бою, стараясь вновь поставить на ноги. Вновь заставить ожить не только физически, вторя одну и ту же фразу: «Мы победили». И делая акцент на слове «мы». Отмывая от крови, и заставляя вдохнуть с каждым действием. Чтобы вновь научить дышать.       И сейчас, этот танец без музыки, без страсти, но настолько новый, настолько медленный и спокойный, что социалисту совершенно непривычно от такого. Он привык жить в грязи и постоянном действии, но Федерация хочет его от этого отучить. И сейчас просит успокоится, когда руки у советского вновь начинают дрожать, а язык неметь. С искренней заботой в алмазных глазах россиянина, который верен Вождю до конца.       Как вместе они дошли до Берлина.       Совет останавливается, осторожно убирая руки. Он довольно уже размялся, да и ему уже слишком неловко стало танцевать с другом, который, впрочем, и сам остановился.       — Красивый рассвет, правда? — вновь улыбается русский, думая, что снова большевик будет молчать.       Но ожидания не оправдались, пока реальность на момент стала чуть теплее.       — Правда.