fabula de tenebris lucem

***

Стрелки на циферблате по-настоящему наглы, замедляясь с каждым брошенным на них взглядом. Неважно, насколько сильно часы невзлюбили его — он продолжит наблюдать и отсчитывать секунды до конца своей смены. Нервно подергивая ногой, он смотрит на стеклянные двери, провожая собаку идущую подле своей хозяйки взглядом. Он давно разложил товары на свои места, отсортировал пачки жвачек по цвету, осталось только дождаться и отчалить со спокойной душой. Ему было интересно, когда придёт его приятель-по-работе, обычно он опаздывает и это всегда напрягает. В любой другой выходной день он не был бы против, задержавшись здесь подольше и пропустив пару-тройку содовой за глупыми беседами, всяко лучше, чем одиноко отсиживаться дома или шататься по городу, притягивая к себе нежелательное внимание. Казалось, каждый мимо проходящий считал своим долгом расспросить о его милом личике, семейном положении, профиле в социальных сетях, планах на пятницу, но он всегда отвечал отрицательно на любой вопрос. С точно таким же успехом они могли спросить о том, где находятся его миллиарды и пароль от сейфа, а он бы вежливо отказал или послал бы к чёрту на кулички, кому как повезёт. Отворившиеся двери оповестили рыжую макушку о приходе покупателя. Резко повернув свою голову, парень видит своего ругающегося на погоду коллегу, что пришёл заменить его. Волна облегчения снисходит на него. Он подавляет смешок из-за мыслей о том, что товарищ похож на маленького, злого щенка, которому не нравится вода. Пока ему в красках описывают все пережитые приключения, парень осматривает всё вокруг, дабы не забыть свои вещи. В комнате персонала как всегда пыльно, потому что её второе имя это «склад». Его смена официально закончена, он собирается домой. Салютуя своему коллеге и подпрыгивая, юноша хватает свою серую куртку, выкрикивая что-то неразборчивое на прощание парню за стойкой. Рыжеволосому юноше что-то кричат вслед о зонте, но он не слушает, ему не нужен зонт, ему всё равно на дождь, который усиливается с каждой секундой. И он не смотрит под ноги, беспечно наступая в каждую мутную лужу своими изношенными кроссовками. Кончики пальцев успели заледенеть, приобретя красный оттенок. Он пытается отогреть их в карманах, параллельно сжимая в руках какую-то завалявшуюся, мятую салфетку, но всё бесполезно, ведь это мешает ему продолжать путь. В конце концов, он чуть не упал лицом в твёрдый асфальт, потеряв баланс на мгновение. Нет времени думать о пустяках. Даже если бы он встретился с землей лицом, то оправился и продолжил, но уже усерднее, как бы то ни было, он торопится, он должен успеть. Прохожие косятся на него с раздражением и презрением, когда он в очередной раз оставляет брызги за собой, невдомек попадая на их одежду. Всё вокруг кажется таким серым, мутным и туманным, словно он попал в век, когда всё было черно-белым, а народ словно не знал бед, наряжаясь в пышные наряды. Вывески круглосуточных магазинов не смогут осветить всю тьму, спустившуюся на город так неожиданно, а люди, отчаянно прикрывающиеся зонтами, спеша к своей семье никогда не смогут спрятаться от мрака, потому что он повсюду. Но всё станет лучше и легче, когда ты подружишься с ним, найдешь общий язык, что не подвластен многим. Ему немного осталось, всего лишь пройти один квартал и он будет там. Там, где он ощущает себя уютно; там, где самое родное место. Ему кажется, что полумесяц в небе насмехается над ним; над его душой, что так упрямо стремится туда. В ответ ему — он ускоряется. Тарталья задыхается, его лёгкие горят, он чувствует, как готов разорваться на половине пути. Ноги не слушаются, он готов упасть и провалиться под землю. Кто-то словно протягивает свои скользкие ручонки, пытаясь утянуть его на дно, но он сопротивляется. Юноша бежит. Он смотрит только вперёд, не обращая внимания на мокрую одежду, противно липнущую к коже. Отдышаться нет ни сил, ни времени. Каждая секунда дорога. Обзор размыт каплями дождя, попадающими на ресницы. Наконец завидя заветный дом, Чайлд, будто обретя второе дыхание, из последних сил, хочет как можно быстрее попасть туда. Несмотря на то, что этот дом полу-заброшен, он всё равно для него родной. Раньше здесь жило больше людей, но кто-то смог выбраться в более благоприятные условия, а кому-то пришлось провести последние секунды жизни, загнивая здесь. Но Чайлду не привыкать. Он забегает внутрь перешагивая через одну ступеньку. Повсюду лежат бутылки, упаковки, а стены безвкусно и неаккуратно разрисованы граффити. Ключи незамедлительно появляются в его руках, — их лязг раздражает слух — и парень дрожащими, от холода, пальцами отворяет дверь. Он промок до последней нитки — вода ручьями стекает с рыжих волос, старой одежды, пропитывая коврик у порога. Тарталья весь красный, запыхавшийся, жадно глотает воздух ртом, держась за стену поблизости, в то время как грудь прерывисто вздымается. Прилив адреналина, которым он жил весь путь до дома, резко покидает его — ноги уже не держат, а боль в лёгких усиливается. Он небрежно скидывает мокрые кроссовки, устало проходя в своё родное пристанище. Парень осторожно осматривается. Никого. Он не чувствует чужого присутствия, а все вещи лежат там, где и лежали до этого, и легкое разочарование пробирает его, вместе со сквозным ветром. Здесь холодно, ему холодно. Ещё немного и он превратится в ледышку. Он слышит, как дождь громко стучит по окнам, немного затапливая подоконник. Он переодевается в большую грязно-серую футболку с потёртыми надписями и надевает штаны, в которых незамысловато прячутся маленькие дырки. Мокрая одежда, скомкана и отброшена в дальний угол. Всё чего Чайлду хочется, так это — поскорее утонуть в мягких складках одеяла и забыться сном. Опустившись на до одури жёсткий матрас, парень бросает взгляд на дверь — единственную крепкую вещь в доме —, переводя его на конверт, лежащий на стуле напротив. Нежностью наполняются глаза, когда Чайлд думает о ней. Он откидывается на подушку, что становится влажной под рыжими локонами, и старается заснуть. Кошмары никогда не отпускают его, превращая каждую ночь в пытку и борьбу со страхом и тревожностью. Стараясь согреться под пыльным одеялом, он с надеждой думает только об одном человеке, который освобождает его от всех кошмаров и беспокойств одним своим присутствием. Чайлд много ворочается, пока полностью не отключается от реальности, окончательно отрубившись.

***

— Кто ты? — А сам как думаешь? Усмешка на её губах, холодный пронзительный взгляд, блестящий нож в руке, казалось, совсем не пугал мальчика, он наоборот, тянулся только ближе. Бледное, худое лицо, грязные волосы, синяки и раны, покрывающие кожу, ткань, что здесь называют одеждой — естественный вид, для жителей в этих пугающих трущобах. Заказчик поручил ей задание в этом умирающем районе. Один из подпунктов задания гласил о том, что нужно избавиться от всех оставшихся людей в этом богом забытом месте, чтобы всё прошло гладко. Вот она и прибыла в место назначения. — Ты прелестный ангел.. — с сияющими глазами, произносит мальчишка. Всё в его голосе выражало восхищение, он чувствовал тепло, разливающееся внутри от взгляда её янтарных очей. Девушка недоуменно смотрела на него, подняв одну бровь, не понимая о чём он. Её никогда не называли ангелом. — Что за чушь ты несёшь? — эхом раздался вопрос. — Это не чушь! — начал возражать рыжеволосый юнец, усаживаясь коленями на картонки под собой, уперев руки в боки, слегка пошатываясь из-за слабости в теле, — Матушка рассказывала, что ангелы — это священные существа, посланные богом, чтобы нести свет и помогать людям! И что когда они появляются, то их окутывает золотое сияние! — рассказывая о своих познаниях, он яростно жестикулировал руками. Девушке показалось, что как для ребёнка выросшего в этом исхудалом месте — он довольно одарён. Обычно, многие дети здесь боятся издать лишнего звука, настолько запуганными они были. Но находились и интересные исключения, как этот малец. — И в каком это месте я выгляжу как твой ангел? — она смотрит на него сверху вниз, усмехаясь этой детской наивности, и богатому воображению. — Ни крыльев, ни нимба, ни золотого сияния, а только запачканные кровью руки и сгнившая жизнь. Это по-твоему по ангельски? — В этом мы с Вами похожи, — горькая усмешка сходит с его губ, — Я слышал, что не у всех ангелов есть крылья и что не все они чисты душою, так что всё нормально. — мальчишка мило улыбается ей, и что-то в этой улыбке напоминает ей печальнейшие звёзды, украшающие лазурное небо ночью фальшивым светом. Они делают это не по своей воле, просто так сложилось. — Так зачем Вы пришли, мисс Ангел? — дитё с любопытством разглядывает блондинку перед собой, с интересом заглядывая ей за спину. В воздухе повисла пауза. Девушка задумчиво отводит взгляд на секунду, стараясь правильно сформулировать ответ для ребёнка и не выдать себя. Оглянувшись по сторонам, она со вздохом опускается на одно колено, дабы быть на уровне глаз мальчика, и запускает руку в рыжие, потрёпанные кудри напротив. — Я не ангел...

***

Его тело горело. Ему настолько же жарко, насколько и холодно. Казалось, он либо расплавится, либо окоченеет до последней косточки. Юноша метается по кровати, вертя головою в разные стороны, словно ища кого-то. Часто дыша, он пытается ухватиться за что сможет, смятывая серую ткань простыни. Свистящий ветер за окном, просачиваясь сквозь окно, залетает в маленькую комнатку, доставляя озноб, беспокойно ворочающемуся парню. Казалось, этой пасмурной погоде было всё равно, она обретёт свой покой, когда этого пожелает, когда увидит, что грязи на дорогах; что мокрых курток; что капельных узоров на всякой поверхности ей достаточно. Каждый может найти что-то своё в темных тучах, застилающих ночное небо: кто-то будет в надежде пытаться высмотреть крохотные лучи света, исходящие от звёзд, и сочинять о них стихи, погружаясь в свой светлый мир мечтаний, а кто-то будет поглощён мраком, увязнет в нём, привыкнет и не пожелает обратного, просто не посмеет. В комнате стоит стужа. Время будто остановилось на месте. Ничего здесь не меняется и не менялось: матрас стоит на том же месте, стул всё так же одиноко стоит в углу, а небольшой шкаф, опустевший внутри, кажется, способен поглотить тебя всего — лишь бы чем-то заполнить Ему снова снится кошмар. Чайлду снится как его хватают, как пытаются утащить, а он безрезультатно сопротивляется. Он как будто снова окунулся в детство, которым никогда не мог похвастаться. Пока все дети радостно ходили, держа одной руке мороженое, в другой тёплую ладонь родителя, он пытался выжить. Это было не просто выживание, а борьба, из которой ты точно не выберешься целым и невредимым, повезло, если способен хотя бы безболезненно дышать. Не было ни одного дня без побоев, без тихих рыданий и тревог о том, что кто-то заметит, не пройдёт мимо. Каждый день, будучи мальчишкой, Чайлд затевал драку, дабы отобрать кусок хлеба, а после возвращался бегом в дряхлое место, которое тогда называл домом. На его глазах умирала от болезни собственная мать, когда ему было девять. Отец всегда называл его плаксой, но когда Чайлд услышал последний вздох матери, то он не проронил ни слезинки. Просто долго смотрел на неё, держа охладевшие руки в своих, пытаясь всё осознать. Неважно как сильно он старался заботиться о женщине, ребёнок не мог вылечить взрослого, когда не было ни средств, ни условий для этого. Она увядала с каждым днём, укутанная в одеяло, исхудалая и бледная, но все равно продолжала смотреть на сына с мягкостью, нежно взъерошивая его волосы. Женщина была одной из единственных людей, что были добры к нему и чьи глаза не горели желанием навредить ему и заполучить. Чайлд чувствует. Он видит сотни глаз, устремленных на него с желанием. Все они рассматривают его, словно он товар на магазинной полке. Эти гадкие взгляды пронизывали каждый сантиметр его тела. Словно он всего лишь красивая кукла, которую можно использовать, а позже выбросить, когда надоест. Его всегда начинало тошнить, когда он смотрел в чужие глаза, и каждый раз он сдерживал рвотные позывы, грозящиеся вырваться наружу, ощущал себя хуже, чем до этого. Чайлду постоянно хотелось соскрести это милое личико, хотелось содрать с себя белоснежную кожу. Он исцарапывал нежную кожу до крови, тихо всхлипывая, и с каждой новой раной, он чувствовал как внутри всё разрывается вклочья, трескаясь по швам. Чайлд никогда не забудет, как жил в тени, мечтая только о том, чтобы его оставили в покое и он смог мирно прожить остаток жизни; никогда не забудет, как ему постоянно приходилось уносить ноги от одного места к другому, стирая босые ноги в кровь; не забудет, как задыхался от паники в каком-то гадком углу переулка, боясь издать малейший звук, успокаиваясь только когда посторонние голоса утихали; не забудет, как корчился от боли, когда на его теле появлялись новые синяки, подаренные отцом. Мальчик плакал, когда рядом никого не было, хотел казаться сильнее, чем он есть. Он ненавидел, когда отец многократно оскорблял его, но особенно яростно кулаки сжимались, когда тот смел называть его слабаком. Чайлд терпеть не мог видеть его садистские улыбки, когда он оставлял скверные следы на детском теле, а его такие же гнусные друзья наблюдали и забавлялись всем представлением, иногда помогая его папаше. Его голос был настолько хриплым и осипшим, а всё тело изуродовано, как и запятнанная душа, что без слёз на юнца нельзя было взглянуть. Глядя на свои отражения, Чайлд чувствовал отвращение. Он пытался сбегать — от людей, от навязчивых мыслей, от судьбы —, но неважно, насколько сильно он старался, что-то снова препятствовало ему. С каждой попыткой ребёнок ломался, разламывался, распадался по частям. Он не мог выдерживать такое вечность, одним днём от него и пылинки не осталось бы. Чайлд слышит чужие крики. Кто-то резко и грубо окрикивает его, кто-то кричит в агонии, кто-то просто наслаждается зрелищем. Чьи-то пальцы лапают его, что-то дёргает за волосы, что-то тащит его назад — он не может разобрать, не хочет. Не хочет оборачиваться на мертвые, прогнившие лица, чей последний момент был запечатлен в немом крике от мук, пронизывающих и тело, и душу. Ничего его не слушает, он не может пошевелиться. Это неприятно знакомое чувство, когда тебя парализует от страха, а твой самый страшный кошмар всё ближе, всё плотнее. Чего им всем нужно от него? От чего он заслужил такую участь? Им всю жизнь игрались, использовали много, много, много раз. Неужели им недостаточно? Не трогайте меня! Не прикасайся! Уйди! Прошу тебя! Доносится запах гари, очень выразительный запах гари. Чайлд ощущает тепло позади, но не то, что мягко согревает, а то, что предупреждает. Отстанешь на один шаг и ты труп. Маленький мальчик не чувствует ни ног, ни рук, он просто хочет выжить. Его лёгкие пропитываются тёмным дымом, что обволакивает всё вокруг. Чайлд задыхается, кашляет, всё вокруг жжёт. Он видит тени, огромную тучу теней, преследующих его, вцепившихся в его нежную кожу. Запах свежей крови и сгоревшей плоти повис в грязном воздухе, сдерживая, грозящуюся выйти наружу рвоту, он ползёт дальше, пока демоны сзади разрывают его кожу когтями, наслаждаясь хлынувшим потоком крови. Мальчишка не справляется. Всё горит, он ничего не видит из-за пелены слёз и черного дыма, ему наступают на новые раны, заставляя кровь отовсюду сочиться. Он не может дышать, сдавливает грудь страх и смерть, следующая за ним по пятам. Он может ощутить её на своих ладошках, на ногах, на лице, в себе в конце концов. Чайлд слышит насмешки, крики боли, оскорбления, осуждения и непрекращающиеся рыдания, режущие слух. Что-то сзади обвалилось с сильным грохотом, и словно, монстров убивающих мальчишку стало только больше. Груз на спине намеревался раздавить его своим весом, а количество пальцев, мертво схватившихся за него — порвать на клочья. Интересно, как долго это будет продолжаться? Его выдержка не стальная, он больше не может. Собрав все силы, в истёртые в кровь, кулаки, он поворачивает голову. Чайлд намерен потерять сознание, но грубые руки в рыжих кудрях, дёргающих его голову, отрезвляют его. Голубые глаза не могут сосредоточиться, метаясь от одного знакомого лица к другому, тревога и ненависть мощной волной охватывают его. Он видит пламя, обрамляющее тела мёртвых, которое скоро завладеет и им самим. На секунду, Чайлд думает, что уже смирился и привык, пока неожиданный вихрь боли не обступает его со всех сторон и тьма не поглощает его, вплетаясь в каждую частичку его души. Чайлд слышит пронзительный крик, который заглушил всё остальное. Он не понимает, что происходит. Всё происходящее ощущается, как будто он за плотным стеклом, что всё перекрывает. Из-за очередной волны боли, он снова сжался в три погибели, пытаясь оградить от себя всех. Это его защитная реакция — свернуться клубком, поставив стену между собой и окружающими, прижимая руки к голове. Чайлд где-то вдалеке, под звоном в своих ушах, слышит множество голосов. Они что-то пытаются сказать, но так неразборчиво, что он даже не будет пытаться разобрать содержание их болтовни. Парень хочет ухватиться за что-то, ему это нужно, как свежий глоток воздуха, когда ты долгое время находился на дне. Ему страшно. Неужели он умрёт вот так? Чайлд кричит.

***

— ...но уж точно не оставлю тебя здесь, — девушка поднимается, отряхивая колено от пыли. Она знает каково это, жить в аду — Пойдём, — она окидывает его взглядом, пытаясь примерно оценить состояние мальчика. Грустная улыбка трогает лицо, когда она протягивает руку рыжеволосому. Но мальчишка не сдвинулся с места, пялясь на руку перед собой. Он подозрительно косится то на девушку, то на её ладонь. Он не хочет приближаться больше, чем есть, но и не отстраняется. Есть что-то светлое в этом действии, что-то тёплое и доброе, что-то ангельское. Возможно, он пожалеет об этом позже. Всё его нутро кричит «Не доверяй!», но мальчику так хочется верить, что хоть кому-то не всё равно. Кто-то обратил на него внимание. Отличающееся от обычного. Возможно, это будет стоить ему жизни, но ведь уже нечего терять, верно? Голубоглазый мальчишка неуверенно берётся за чужую руку, поднимаясь со своего запыленного места. Девушка придерживает его, потому что его тело совсем ослабло, чтобы передвигаться без поддержки. Она ни за что не отпустит его, когда он так нуждается в ком-то. Никогда. — Куда мы? — мальчику нравится тепло, исходящее от девушки, оно по-настоящему согревает, оказывая на него успокаивающий эффект. — Не знаю, но куда-то где явно спокойнее, чем здесь, — девушка хмыкает, когда замечает недоумение на лице младшего, а после и озарение. — И не называй меня ангелом. — Хорошо, мисс Ангел. — она посылает ему испытывающий взгляд, но младшего это словно совсем не беспокоило, он спокойно шёл рядом, держа девушку за руку, мыча какую-то мелодию себе под нос. — Как скажешь. Глубокие золотистые глаза смотрят на него с нежностью.

***

Люмин никогда не думала, что настолько сильно просчитается. В подобных ситуациях она обычно чрезвычайно серьёзна и холодна, как никто другой, что в знакомых кругах ходят разные слухи об этом. Но она явно облажалась. Впрочем, заказчику тоже стоило предоставить ей больше данных о своей цели, лишь крупица информации уже сохранила бы половину потраченного времени и сил. Ей повезло, что её напарник оказался не таким оболтусом, каким казался и был более-менее готов. Но они оба не вышли сухими из воды. У того сломано пару рёбер и была серьезная кровоточащая рана, которую им еле как удалось залатать, чтобы суметь хотя бы покинуть местность до того, как подкрепление их окончательно прикончит. У девушки же все руки были в плохом состоянии, но без переломов, скорее растяжение некоторых связок. Это лучший исход из всех возможных, ведь когда ты убегаешь от преследования с пустым магазином, и когда тебя настигает группа громил приходится довольствоваться тем, что есть. И всё же, шальная пуля, которая могла пройти сквозь её грудь, пролетела немного мимо, попав прямо по правому бицепсу, оставляя довольно глубокий порез. Под конец, раздражение взяло над ними вверх — было плевать на всё, даже на слетевшие маски. Хотелось поскорее закончить, забрать свои деньги и отоспаться в мягкой кровати. Люмин, забыв обо всей скрытности и аккуратности, попросту бросала гранаты куда глаза глядят, для отвлечения внимания, чтобы они с напарником смогли унести ноги. Заказчик просил постараться сделать всё без шума, не хотя навлекать лишних подозрений и внимания, но кого волнует, чего он хочет. Вообще, эта миссия рассчитывалась на месяца три максимум. По началу всё казалось простым: пробраться, немного поиграть с охраной, убить главаря, забрать, что надо, и уйти с миром. Но что-то явно пошло не так. Во-первых, у наёмников было до невозможного мало информации: фотография, имя, фамилия, возраст. И половина из этого — было фальшивкой. Они потратили всё время на добычу данных, не дремля ночами перед мониторами, становясь похожими на вампиров своей бледностью. Система безопасности была надёжнее, чем они себе представляли, а информаторы бесполезнее, чем обычно. Пришлось активировать всевозможные навыки во всех отраслях, которые они имели, в надежде, что это хоть слегка, но поможет. Было ощущение, будто этот директор компании, в двадцать первом веке, хранит все свои данные в свитках, в мать его, архивах. Но наконец, с необходимым максимумом информации на руках, заработанной честным трудом — они, спустя четыре месяца, только начинали продумывать свой детальный план. Во-вторых, когда они раскрывали себя, открыв стрельбу, то их с каждой минутой пыталось окружить всё больше людей, словно это была засада. Как будто они знали, что придут гости. Люмин было интересно, откуда пошла утечка, и кто был крысой, распространяющей заразу. Но ещё интересней было то, как они собираются дальше продолжать битву, когда запасов становилось меньше с удивительной скоростью, а количества врагов — нет. Но какой же тут профессионализм без импровизации? Приходилось выкручиваться на месте, устраивая прятки и кошки-мышки с охранниками, хорошенько разминаясь со всеми по округе, параллельно пытаясь раздобыть хоть какое-то оружие от приветливых бездыханных тел. Всё закончилось благополучнее, чем Люмин ожидала. В конце концов, оба киллера выбрались живыми, со всеми конечностями, пусть немного и потрепанными. Заказчик платил им со скрежетом в зубах, потому что размеры созданной ими шумихи были внушительны; а когда он прощался, плюясь ядом — Люмин просто миленько улыбнулась ему, помахав ручкой, спровоцировав еще более яркую реакцию. Попадая под дождь, раны неприятно раздражаются и начинают щиплеть. Когда капли попадают на черную водолазку, заставляя её намокнуть, то девушка ощущает острую боль в лопатках. Зашипев, Люмин старается свернуться в одежду плотнее, но её руки тоже попадают под удар жестоких дождевых каплей. Люмин жалеет, что её куртку на миссии пришлось разорвать на клочья, — в рабочих интересах, естественно — а погода не соизволила сжалиться над ней. Девушка мысленно успокаивает себя тем, что это не такая уж и трагедия, учитывая то, что она переживала будучи находясь на волоске от смерти. Можно и потерпеть. Идя по давно выученному маршруту, Люмин удивляется, что за столько лет здесь — ничего не изменилось. Всё те же старые улочки и магазинчики, в подвалах которых наверняка хранится что-то, что было актуально несколько веков назад; те же переулки с дверьми, что хранят в себе слишком много незаконного в одном месте; те же серые и хмурые люди, которым ни до кому нет дела, кроме самих себя. Звон колокольчиков оповещает о приходе покупателя. Аромат лаванды и кофе ей слишком хорошо знаком. — Добро пожаловать, Ваше Высочество. — её лениво поприветствовали. — Просила же не называть меня так. — девушка со вздохом качает головой, вызывая у женщины за стойкой ухмылку. — Неважно. Мне как обычно. — Никаких манер, Ваше Высочество. — зеленые глаза игриво смотрят на неё с укором. Книга в руках отходит на второй план. Люмин пропускает «замечание» мимо ушей, ей сейчас немного не до этого. В воздухе повис немой вопрос. Отвернувшись к кофемашине, Лиза произносит: — В уборной сменная одежда и пластыри. Всё, что было. Люмин благодарно кивает, несмотря на то, что женщина не видит её, слишком увлёкшись приготовлением напитков. Обнаружив около раковины новую одежду, девушке уже не терпится скинуть с себя ту, что пропитана пылью и кровью. Наёмница осторожно промывает раны тёплой водой, протирает их, заклеивая некоторые пластырями. Конечно, этого мало, но она тщательнее позаботится об этом позже, когда время не будет её слегка поджимать по сторонам. На смену неприятной водолазке приходит свободная чёрная футболка, а сверху ещё и толстовка; чёрная джинса слегка грубовата по отношению к белоснежной коже, но она не жалуется; возможности переодеться — ей более, чем достаточно. Люмин смотрит в зеркало. В отражении, на неё глядит в ответ очень уставшая, с лиловыми мешками под глазами от постоянного недосыпа, и слишком холодным взглядом для таких тёплых, золотых очей, девушка. Она немного хмурится и поспешно ополаскивает лицо студёной водой, дабы немного взбодрить себя, потому что давно ощущает, как веки постепенно тяжелеют под весом всей её многовековой усталости. Отворяя дверь, Люмин, сосредоточив внимание на чём-то кроме своих ран, замечает некоторые изменения в кофейне. Например те милые картины, висящие на стенах, душистое растение в горшке, стоящее в углу на каком-то стольчике возле кресла или мягкие на вид накидки на диванчиках. Сама же владелица заведения, облачённая в тёплый бежевый свитер, облокотилась о столешницу, держа очередную книжку в руках, иногда шурша перелистыванием страниц, в то время как русые пряди слегка по-неловкому выбивались из её пучка. Люмин не знает почему, но такие мелкие детали заставляют глаза удивленно округлиться; всё это чувствуется как нечто большее, чем простое видоизменение заведения. Были ли это прелестные одуванчики, стоящие в маленькой вазочке неподалёку от женщины, которых там никогда не было, или же очень умиротворённое и довольное выражение лица Лизы? Уют так и сочился из каждого уголка кофейни. — В последнее время, меня посещают всё чаще. — не отрываясь от чтения, с ухмылкой, произносит женщина. Люмин только усмехается, качая головой: а ведь и правда, с ней самой пытаются связаться всё чаще, предлагая работу, как будто она внезапно прославилась в тех кругах. — И всё же, моя кофейня не приют для раненных киллеров. — зеленоглазая вздыхает с притворной усталостью. В конце концов, если бы женщина только захотела, то смогла бы прикончить всех наёмников на месте. Неважно сколько раз её спросят, почему она до сих пор этого не сделала, если её это так раздражает, Лиза всегда оправдается тем, что «Вы все так похожи на крохотных, брошенных котят. Ну как я могу вас оставить?» У информаторов свои странности. — Здесь стало уютнее. — тихо произносит Люмин, подходя к стойке. — У меня не может быть по-другому. — игриво улыбается ей женщина, отходя, чтобы упаковать заказ поплотнее. — Как он поживает? — Не знаю, — киллер задумчиво смотрит в пол, — Но надеюсь, что хорошо. — говорит девушка, слегка теребя конец своей толстовки. Повисает тишина, которая тут же прерывается вознёй Лизы с картоном упаковки. — Ваш заказ. — передавая его в руки младшей, женщина подмигивает. — Спасибо тебе. — Люмин немного склоняет голову в знак благодарности, держа в руках картонную ручку от упаковки, в которой находилось два горячих напитка. — Очень выручила. — Тебе всегда здесь рады, милашка. Лиза шуточно посылает девушке воздушный поцелуй и машет рукой на прощание, Люмин же, смутившись, машет в ответ, приподнимая уголки губ, открыв дверь и выходя из светлой кофейни. Она ступает по тёмной улице, стремительно направляясь домой. После ухода наёмницы, Лиза замечает несколько крупных купюр, аккуратно сложенных на углу столешницы, ловя себя на том, что неосознанно улыбалась всё это время.

***

— Что это? Недоуменный взгляд голубых глаз направлен прямо на неё. Девушке кажется, что в этих глазах спрятан целый океан. — Горячий шоколад, — она наблюдает за чужой реакцией, — Ни разу не слышал? — мальчик мотает головой, сжимая в руках бумажный стаканчик, от которого веет теплом. Рыжеволосый принюхивается, чувствуя восхитительно сладостный аромат. Он затуманивает всё остальное в голове ребёнка. Наконец решившись немного испить, он тут же резко отстраняется, морщась и вскрикивая: — Горячо! Мальчишка нелепо высунул язык, отчасти обжегшись. Он быстро машет рукой перед языком, в надежде его остудить и притупить боль, оставшуюся осадком от такого сладкого, но такого горячего напитка. Девушка, сидящая рядом внимательно наблюдает за, развернувшейся перед ней, картиной. Это всё выглядит таким по-детски глупым. Всё вокруг кажется таким простым и невинным, что создается ощущение будто это всё нереально. Она не может сдержать улыбки, а после и искренний смех, когда видит, как мальчик обиженно смотрит на горячий шоколад, словно тот совершил непростительное предательство по отношению к мечтам дитя. Златоглазая продолжает смеяться в сопровождении надутого лица младшего. Приятное, светлое чувство разливается внутри обоих. Не хочется возвращаться к другим заботам, только сидеть тут, на ступеньках у какого-то заведения, смотреть на ночное звёздное небо, пить горячий шоколад и наслаждаться очаровательностью всей ситуации. Чистый, как яркий свет, смех — так по-лёгкому вырывается из груди, как никогда раньше, будто ослепляя всё остальное своей искренностью. Они никогда не забудут этот день.

***

Идя по дороге и всматриваясь в чуть ли не в каждую большую лужу, Люмин задумывается о том, насколько же сильным был ливень, и насколько же было холодно до того как она покончила с работой. Если бы она знала, что всё так сложится, то назначила бы встречу в более теплом и защищенном месте, где можно спокойно переждать, не заледенев, как огромная глыба льда. Прохладный ветер щекочет кожу, заставляя девушку слегка сжаться в надежде согреться. Единственный источник тепла находился в бумажных стаканчиках, плотно упакованных, благодаря Лизе, но их время ещё не пришло. Немного осталось. Возможно, она даже слишком устала, судя по тому, как чуть не набросилась на уличную кошку, что резво пробежала около неё, создав некоторый шум. Но возможно, она даже благодарна своим отточенным рефлексам, что помогли ей продержаться до сих пор. В конце концов, Люмин привыкла ожидать наихудшего сценария, вне зависимости от того кто перед ней находился. Это необходимая мера, чтобы быть готовой ко всему; чтобы выжить. Но она чувствовала бы себя поистине гадко, если бы посмела навредить невинному существу, которое, как и она — отчаянно борется за свою жизнь. Девушка ругается под нос, когда была на грани того, чтобы упасть лицом в грязь из-за какого-то камушка, попавшего под ноги. Но она сумела каким-то образом сохранить баланс. Опять же, рефлексы и навыки. Наёмница же не просто так числится в списке людей, отличающихся своим профессионализмом. Свет от ночных фонарей отражается в каплях и лужах, свободно развалившихся на дороге, словно присваивая себе территорию. Ночью этот городишка совсем потухший: неважно сколько фонарей зажгут — серость и вялость жителей была способна перекрыть всё, как будто они все были кирпичиками, выстроившись в одну огромную плотную стену. Люмин не знала, входит ли она в число этих кирпичиков, но знала точно, что что-то переклинило в её сознании, когда она пошла в те трущобы с одной целью, а вернулась с совсем другой на ближайшие несколько лет. Может, это то, что отличало её? Делало особенной? Люмин начинает задаваться вопросами по типу: «как обстоят дела?», «случилось ли что?», «что происходило в её отсутствие?», когда всё ближе подбиралась к дому. Не то чтобы, что до этого ей было всё равно, нет. Просто здравомыслие легче сохранять, если ты сосредоточена на чём-то одном, а не когда собственная голова открывает пальбу по своим, вынуждая приглушённые мысли и чувства выйти наружу, забираясь в каждый уголок разума. Чтобы с чем-то справиться нужно же освободиться от цепей? Или же смириться, чтобы они не начали сильнее натирать? Не будешь дёргаться — никто и не подумает навредить больше, усилив хватку, верно? На время оставят в покое. Верно же? Тревожное чувство посещает Люмин. Она не хочет об этом думать. К вискам подкатывает боль, а в груди появляется знакомое беспокойство, сгрызающее всё сильнее по мере приближения. Почему она вообще переживает? Всё было хорошо, когда она уходила. Люмин ускоряется, хоть тело и невыносимо ломит. Возможно, некоторые раны откроются, но кого это волнует. На кону стоит самое ценное в её жизни, это жалкое тельце как-нибудь да переживёт, не впервые. Ком неприятно застревает в горле. Частое дыхание Люмин — означает, что она сломалась под натиском эмоций, побежав со всех сил. Она слишком боялась. Пальцы слегка дрожат, — то ли от холода, то ли от страха — когда она пытается вставить ключ в замочную скважину. Девушка не обращает внимание на свою сильную хватку на стаканчиках с горячим содержимым. Крепкая дверь отворяется движением другой руки. «Темно», — отмечает она про себя, — «и холодно» — добавляет она. Тяжело что-то рассмотреть, когда твои глаза не до конца привыкли к такой перемене. Но зажечь свет Люмин не решается. Волнение и беспокойство слишком хорошо проявляются на лице, когда она видит часто дышащего юношу, завёрнутого в одеяло, который всё глубже сворачивается в комок, плача. Сердце Люмин невыносимо сжалось. Она не разувается: просто куда-то поспешно ставит горячий шоколад с кофе, проходя дальше в тёмную комнату. Она подходит к матрасу, присаживаясь на край. Мягким прикосновением к спине, пытается привлечь к себе внимание голубоглазого. — Аякс...

***

— Мисс Ангел, а у Вас есть имя? «Что за глупый вопрос?» — думает девушка про себя. Эта черта мальчонки, называть её ангелом как-то по особенному действует на нервы. Она глубоко вдыхает прохладный ночной воздух через нос, пропуская его в свои лёгкие. Мальчишка всё с тем же любопытством наблюдает за ней, всматриваясь в нежные черты лица. — Люмин. Меня зовут Люмин. — Значит «свет»? — пробормотал мальчик, слегка наклонив голову, — Очень красивое имя, — он улыбается. Что-то необычное в этой улыбке, она не такая тоскливая как прежде, девушка видит в ней больше отблесков радости. — А тебя как зовут? — спрашивает в ответ златоглазая. По поникшим плечам рыжеволосого можно догадаться, что он не особо хочет отвечать. Задумчивость в глазах-океанах делает мальчишку гораздо старше, чем он есть. Люмин почему-то кажется, что блеск его глаз успел где-то глубоко затеряться за это короткое время, что они провели в молчании. Юнец смотрит себе под ноги, но ощущение, что он разглядывает далеко не землю под ними, а нечто большее; пустой взгляд, словно он не здесь, а где-то в дали своего сознания и воспоминаний. Люмин знает каково это: когда всё неприятное проносится перед глазами, а ты отчаянно убегаешь, пытаясь игнорировать шум в голове. — Если не хочешь говорить, то... — Аякс. Зови меня Аякс, — не давая договорить, перебивает младший, повернув голову к девушке. — Хорошо, Аякс, — старшая посмеивается над горящими глазами мальчика, когда она назвала его по имени. Она мягко запускает руку в рыжие локоны, ласково взъерошивая их.

***

Юноша вскакивает. Ему тяжело дышать, перед глазами всё ещё видение того, как его пытались схватить; как пытались навредить; как желали погубить, а он не знал и не понимал, что делать, рыдая, как маленький, ни на что неспособный, ребёнок. Глаза безнадёжно метаются в поисках чего-то, а может кого-то. Все его внутренности кричат «Опасность!». Ему страшно от того, что всё может повториться; его заберут обратно, заставят заново страдать, как будто до этого были лишь игрушки. Он не хочет снова чувствовать себя сломанной куклой, у которой слишком жестокие кукловоды. Он не хочет продолжать загнивать, как они. Хочет жить. Чайлд вздрагивает, когда сильный ветер проносится за окном, пробирая его до мурашек. Горькие слёзы текут по щекам, а грудь что-то сильно сдавливает. Паника захлестывает его, он не может перестать дрожать и задыхаться. Голубоглазый захлёбывается в своих же слезах. Он не хочет чувствовать и половины того, что переживает сейчас. Хочется оградить себя от внешнего мира, но он не может гарантировать, что собственные мысли и тревоги не погубят его, утопив под своим напором. Чайлд жалеет обо всём. О каждом гадком поступке, о каждом сказанном слове, о каждом неправильном решении, о каждом вздохе. Почему ему так тяжело? Он ощущает непосильный груз каждой частичкой своего тела. Этот груз намерен раздавить его, прикончить. Почему он вообще выжил? Зачем так пытался ухватиться за каждую ниточку надежды? Зачем так тянулся к свету, когда всё равно погряз во мраке? Неужели всё его существование — ошибка? Они всегда говорили, что он ничтожество, слабак, мусор, чьё место у дороги; что он ничто. А он верил. Верит по сей день. Он снова видит их мерзкие лица, наполненные желанием, наслаждением. Тошнота подкатывает к горлу. Чайлд может расслышать, как они кричат, унижают его, насмехаются. Он отчаянно прикрывает уши руками. Голубоглазый будто вновь ощущает чужие прикосновения на своей коже. Давление на груди только усиливается, ещё немного и он окончательно задохнётся. Он не может сосредоточиться, страх управляет им. Чайлд во власти собственных кошмаров, он пленник своего же сознания. Он прекрасно понимает, что надо собраться, что не время быть тряпкой, но как? Паника и тревога, захватившие его, не дают спокойно пошевелиться, заключив в свои крепкие цепи. Он сам загнал себя в клетку. Почему они не хотят отпускать его? Просто оставьте меня в покое. Прекратите это. Хватит. Перестань! Молю! — Аякс... Что это было? Почему этот голос такой знакомый? Почему он не чувствует отвращения, когда услышал это несчастное имя? Почему он может прочувствовать всю нежность, вложенную в простое имя? Неужели это его спасение? Юноше хочется верить. Что-то вытаскивает его из тёмной пучины. Что-то пытается достучаться до него. Он слышит беспокойство в мягком голосе, что кажется искренним. Это не иллюзия? Не обман? Он правда кому-то нужен? Всё больше солёных слёз скатывается по лицу. Если это всё по-настоящему, то почему он до сих пор чувствует, как что-то сдавливает его грудь? — Милый, посмотри на меня. Прошу. Туман перед глазами постепенно рассеивается. Руки, что были прижаты к ушам, теперь покоятся в чужих, холодных. Рыжая голова слегка поднимается. Он пытается сосредоточить взгляд на Люмин, нежно улыбающейся ему и бережно сжимающей его руки. Она бормочет ему что-то ласковое и успокаивающее, а золотые глаза излучают только тепло. — Ты в безопасности, я рядом, видишь? Никто тебе не навредит, — девушка мягко проводит по щеке младшего, — Дыши со мной, хорошо? — тихо произносит старшая, поглаживая пальцами руки юноши. Небрежный кивок служит ей ответом. Люмин глубоко вдыхает, задерживая дыхание на несколько секунд, а после выдыхает, а Аякс старается повторить за ней. У него почти получается. Он собирает все свои силы, чтобы сфокусироваться на лелейном голоске, ласкающем слух. — Ты отлично справляешься, да, вот так, — они вместе глубоко вдыхают, практически дыша в унисон. Девушка осторожно держит одну из рук младшего, выводя незамысловатые узоры большим пальцем. Второй рукой, Люмин приглаживает пушистые рыжие кудри, не отводя взгляда от глаз, внутри которых скрываются бушующие волны. Она случайно затрагивает лоб, осознавая, что у того явно температура. Они повторяют упражнение несколько раз; медленно, но упорно, девушка его направляет, и дыхание Чайлда уравнивается, а от слёз остаются только высохшие солёные дорожки. Они давно научились справляться с этим, вместе; но каждый раз всё было, как в первый: казалось, он, завёрнутый в тонкое одеяло, успокоился, равномерно дыша, но от старшей не укрывалось смутное выражение лица парня, словно перед его глазами снова пробегают беспокойные воспоминания. Люмин просто притягивает его к себе, сжимая в уютном объятии. Чайлд крепко обнимает в ответ; в такие моменты наёмница понимает, насколько его привязанность к ней сильна, впрочем, он тоже — самый дорогой человек для неё. Девушке не хотелось стискивать юношу в своих руках, ведь он казался таким хрупким и крохотным , одно неосторожное движение — и он тут же рассыпется в песок, а она этого не хочет, и никогда не допустит. Она давно поклялась, что сделает всё, чтобы лучезарная улыбка не переставала светить, а волнующиеся океаны сверкали всегда. Но рыжеволосый её мнения не разделял. Он не хотел расставаться ни на минуту, плотнее утыкаясь в чужое плечо. Слишком долго ждал, слишком много переживал, слишком много плакал. Он знал, что Люмин далеко не хрупка, она стойкая и сильная, но ровно столько же и мимолётна, как лучи солнца, на секунду выглянувшие из под тёмных туч — мгновение и они растворятся, исчезнут, а ты не успеешь и моргнуть. Чайлд не любил терять близких. Особенно когда у него есть только один близкий человек, что окружён бесконечно тёплым и убаюкивающим сиянием. Несмотря на то, что Люмин, как наёмница давно могла приставить дуло пистолета к его виску или перерезать его горло во сне — он никогда не чувствовал себя небезопасно рядом с ней, да и повода никогда, собственно, и не было. Она не раз защищала его, ограждая мальчонку от опасности всеми силами, а он все равно рвался к ней на помощь, игнорируя все поучения. Чайлд не раз задавался вопросом, почему Люмин тогда не прикончила его, там же, где и впервые встретила? Он всё еще помнит, как она неловко держала нож за спиной; возможно, в ту секунду, когда мальчик сумел разглядеть лезвие, то даже слегка обрадовался: для него больше не существовало надежды, а страх смерти уже не тревожил; смирение. Но глаза, отливавшие золотом были необычайно затягивающими, утащив мальчика в недры своего блеска, гипнотизируя. Видимо, тогда что-то и щёлкнуло в его голове. Может, Чайлд как-то по особенному задел чужое плечо, а может у Люмин больше не было сил сдерживать шипение, вызванное болью. Она прикусила губу, когда почувствовала, что кровь снова пропитывает её одежду. Парень мгновенно разъединил их объятия и озадаченно уставился на наёмницу, пытаясь понять, что вызвало волну боли. Как же он похож на растерянного щенка, думала Люмин. Потрескавшиеся губы запечатлелись в нежной улыбке, в качестве отвлекающего манёвра. Лишние волнения им сейчас ни к чему, верно? Но младший знает старшую не первый день, — понимает, что довольно серьёзно ранена. — Ты ранена, — тихо произносит он. Это не вопрос, это утверждение. — Да, немного не рассчитала, — усмехается девушка, «немного». — Задание было сложнее, чем обычно, помнишь? — пауза. Тогда она собственноручно убедилась в том, что ему доставили письмо. — Не переживай, заживёт. — Чайлд просто качает головой. Он прожигает взглядом несчастные плечи Люмин. Парень протягивает к ним руки, а старшая рефлекторно отшатывается, уклоняясь. — Ты ранена! — возмущение явно преобладает в его голосе. — Только чуть-чуть! — Тогда что это за реакция? — Твоя взяла, — на спор сил у неё совершенно нет, она приподнимает руки в знак капитуляции, по-странному вздыхая из-за боли. Он слишком хорошо её знает — она бы не стала от него уворачиваться, неважно как сильно она будет ранена, это же Аякс. Парень просто хмыкает. — Какая рука? — Люмин кивает в сторону правой. — Я могу посмотреть? — голубоглазый выжидательно на неё смотрит. Кроткое «да» и старшая уже пытается безболезненно выпутаться из толстовки, не без помощи Чайлда, конечно же. Люмин ёжится из-за ощущения холодного воздуха на своей коже. Младший тянется за фонариком, лежащим около матраса. Юноша аккуратно закатав рукав футболки, внимательно осматривает рану, стараясь не упустить чего-то сверхъестественного, пока бережно держит правую руку наёмницы. Младший ничего не говорит, молча потянувшись к полке тумбочки, где они хранили аптечку. Обычно, она не использовалась, лежа без дела, потому что они редко останавливаются в этом доме после того, как Люмин закончит с работой, тут же перебираясь в другой. И всё же, аптечка всегда может понадобиться, именно поэтому она была в каждом доме и укрытии девушки. Чайлд думает, что рана не настолько серьёзная, как сперва казалось. Может сегодня всё обойдётся без нитки с иголкой? Парень давно приучил себя к тому, что после тяжелых заданий наёмницы, ответственность за надлежащий уход за ней — на его плечах. Впрочем, он не был против. Чайлду хочется заботиться о ней также, как и она о нём, и неважно сколько Люмин будет возмущаться и читать лекции о том, что о себе он заботится не так тщательно, он всё равно будет продолжать. Рыжеволосый протягивает старшей фонарик. Люмин наводит свет на каждое движение Чайлда, пока тот возится с аптечкой, а после уже и с её раной. Он осторожно обрабатывает рану, сосредоточившись так, что даже язык по-глупому выглядывает из под плотно сжатых губ. Такое зрелище смешит Люмин; несмотря на то, что Аякс давно не мальчишка(«и как он так быстро перерос меня?») вёл он себя, как ребёнок и по сей день. Златоглазая ничего не имеет против, но порой правда удивляется тому, что теперь он, — в отличие от своей двенадцатилетней версии — может, за счёт своей силы, участвовать в спаррингах с ней на равных, даже если он чутка уступает в технике. — Ауч! — Прости-прости! Я почти закончил. Бинт уже был перевязан вокруг её руки, когда Люмин почувствовала, как её накрыли одеялом. Она вопросительно косится на парня, который тоже далеко не тепло одет для такой холодной квартирки. Прежде чем, она успевает открыть рот, Чайлд быстро поднимается со своего места и проходит в другую комнату. Оттуда доносятся звуки копошения. Старшая начинает негодовать, вставая, но юноша возвращается с пледом в руках, останавливая девушку. — Если тебе так будет спокойней, — он обернул плед вокруг себя с ухмылкой победителя. Люмин влепляет ему подзатыльник, мгновенно получая возмущённое «Ай!» в ответ. Младший надувается, потирая затылок, — Между прочим, тебе вообще-то надо спать, — Чайлд резко поднимает руки в знак поражения, когда Люмин выглядит так, что готова снова врезать ему подзатыльник, на этот раз гораздо сильнее. — Ты же сам толком.. — Всё в порядке, я немного поспал, пока ждал тебя, — он не даёт ей договорить и девушка посылает ему скептичный взгляд. — Да правда! Я в порядке! — младший снова дуется, хмыкнув. — В конце концов, это не я почти пять месяцев не спал ночами и чуть не погиб, выполняя заказ, — он поднимает бровь. И не поспоришь. — Да и если бы захотел заснуть, то не смог бы, из-за кошмара.. — тихо добавляет юноша. Люмин ерошит рыжие кудри, заодно ущипнув за щёку младшего. — Пообещай, что разбудишь, если что-то случится. Даже если тебе просто будет страшно, — она так внимательно смотрит на него, что сразу ясно, что отказ не принимается. Беспокойство в золотых глазах так очевидно. — Предоставьте это мне, мисс Ангел! Ваш верный хранитель будет беречь Ваш сон любой ценой! — восторженно объявляет Чайлд, гордо улыбаясь. Люмин ласково смотрит на него, почти беззвучно рассмеявшись. Девушка заворачивается в одеяло плотнее, поудобнее укладываясь, а рыжеволосый садится около неё. — Спокойной ночи, Аякс. — Сладких снов, Люмин, — он накрывает чужую руку своей, чувствуя тепло. Забытый в коридоре горячий шоколад — давно остыл.

***

— Щиплет! — Потерпи немножко, я почти всё. Девушка старается аккуратно и мягко обработать ранку на детском колене, настолько насколько это возможно. Мальчик довольно редко получал должный уход, а потому ему очень непривычно. Он вообще не хотел спотыкаться и так больно упасть, но тот коварный камень считал иначе. Его глаза маленько слезились, но старшая успокаивает его, убеждая в том, что всё не серьёзно и что он молодец, раз так стойко держится. Может, он не привык к тому, что о нём так беспокоились и бережно заботились, но это однозначно приятное чувство. Закончив, Люмин наклеивает большой и красивый пластырь на обработанную ранку. Мальчишка любопытно рассматривает её: какие-то вкусные на вид, и яркие сладости на розовом фоне. Ему нравится. Улыбка непроизвольно озаряет его лицо, заставляя тепло и свет расплыться повсюду. Казалось, даже в этой тускло освещенной комнате стало светлее. Аякс зевает, прикрывая рот рукой. Океановые глаза слегка слипались от резко накатившей усталости. Ему хотелось окунуться в небольшое мягкое царство подушек и одеял, забывшись сладким сном. Но больше всего не хотелось отпускать это всё, ведь это всё казалось таким ненастоящим. Будто, сомкнув глаза на секунду — всё пропадёт: ощущение безопасности, значимости и сам ангел, вытащивший его из этого ада. Аякс не хотел, чтобы открыв глаза — он увидел свой ужасный, губящий кошмар. Люмин берёт его за руку, заглядывая в детские глаза: — Может поспишь? Выглядишь уставшим. — Нет, я.. Пока что не очень хочется спать, — соврал он. — Тебя что-то тревожит? — от старшей не укрылось то, как он грустно опустил взгляд. — Я... Не знаю, — вздыхает. — Просто всё кажется каким-то ненастоящим? Словно сон... Девушка сжимает одну из его рук, другой трепля того по волосам. Вдруг, обхватив ладонями лицо младшего, она серьёзно смотрит на него, но её голос по-прежнему мягок: — Видишь? Я рядом. Здесь, с тобой. И если бы это был сон, то ты бы не почувствовал, как я тебя ущипнула. — Но ты же не.. Ай! — А теперь? — довольная улыбка расцветает на лице Люмин, когда мальчику ничего не остаётся, кроме того, чтобы согласиться и вздохнуть. Они пристально смотрят друг на друга, а после тихое хихиканье раздаётся в комнате. — Верю на слово! — Аякс вскидывает руки, признавая победу девушки, боясь снова быть ущипнутым. — Тогда скорее ложись спать. — А как же ты? — укладываясь поудобнее под бархатистыми одеялами, спрашивает юнец. — Я в порядке, я уже поспала. — младший наблюдает за ней, пытаясь понять ложь это или нет, но не найдя ничего подозрительного, просто хмыкает, прикрывая глаза. Люмин поправляет одеяло, закутывая мальчика поплотнее, заодно поправляя рыжую прядь, падающую на лицо. Всё затихло. Уютную тишину нарушало только дыхание и небольшое ворочание со стороны Аякса. Разные мысли посещали его голову, пробегая словно ручей воды в реке. Он думает, что сейчас он потеряет бдительность и Люмин исчезнет. Он верил ей, когда она сказала, что всё реально, но сомнения всё ближе и ближе подкрадывались к нему. А что если она сейчас встанет, выйдет за дверь и больше не вернётся? Слёзы невольно подступали к глазам. Неужели так всё и закончится, не успев начаться? — Аякс? Голос, вырвавший его из раздумий, наполнен волнением. Она беспокоится за него. Мальчик сжимает ткань одеяла в руках, теребя её пальцами. Он поворачивается к ней, устремив взор, своих чистых голубых глаз, на девушку. Старшая внимательно смотрит на него, смягчаясь когда замечает этот печальный взгляд. Младший начинает: — Люмин.. Ты же не оставишь меня? Не уйдёшь? — Ни за что и никогда. Я буду рядом столько, сколько захочешь. — Правда-правда? Не врёшь? Обещаешь? — он протягивает девушке мизинец в ожидании. — Обещаю. Их мизинцы сплетаются вместе.