Одержимые

      Кошмар был одержим, и он знал об этом. Знал, что зависим от теплого взгляда его глаз, нежной улыбки и ощущения мягкой, слегка бледноватой кожи. Зависим от запаха привычного шампуня и наблюдения прекрасных шелковистых волос, густых и ярких, словно золото семьсот пятидесятой пробы. Зависим от его голоса, ласкового и родного, что казался красивее песен любых певцов, прекраснее музыки и мелодичнее непрерывной мелодии любимой музыкальной шкатулки. Зависим настолько, что ненавидел их родство, ненавидел, но был счастлив, что хотя бы так может быть рядом с объектом своего обожания. Знал, что близнец идентичен ему, когда представлял прикосновение чужой ладони, вместо своей, знал, что поступает неправильно, но получал такое греховное удовольствие от своих мыслей, что просто не мог остановиться. Чуть ли не рвал на себе вороные волосы от осознания собственных пороков, медленно сходя с ума, что отражалось в все более бледных и безумных глазах, чья радужка из ярко-бирюзового становилась серой и тусклой. Был одержим настолько, что захотел запереть свое личное солнышко в четырех стенах, лишь бы никто, кроме него самого не мог увидеть блеск ярко-золотых глаз, спрятать объект обожания от всего мира, заключить в объятия и не отпускать. Захотел, чтобы опьяняющая улыбка принадлежала только ему, оставаясь его личным наркотиком, захотел быть единственным, кто может ощущать тепло его рук и слышать его голос… Захотел присвоить его любыми путями, и, если брат откажется принять его чувства, запереть в клетке, а, возможно и отрезать пару конечностей, чтобы его лучик света наверняка не покинул его. Запятнать собой каждую клеточку тела своего милого братца, перекрыть доступ к кислороду и наслаждаться тихими мольбами и громкими криками.       — Братик, почему ты так ненавидишь меня? — шептал отчаянный голос молодого паренька, с глубоким сожалением смотрящего в тусклые серые глаза объекта своей любви.       Светлый близнец тоже был одержим, одержим желанием ощутить прикосновение холодных рук черноволосого, слиться с его сухими губами своими, более нежными и детскими, услышать его ласковый голос и существовать только для него. Был одержим настолько, что перестал обращать внимание на остальной мир, посвятив всего себя брату, словно случайно дотрагиваясь до самых чувствительных мест во время объятий, тем самым еще больше срывая крышу ему… Такие разные, совершенно не зря они являлись близнецами, дополняя друг друга в общем безумии зависимости. Зависимости разрушительной силы, способной стереть любого, кто попробует вмешаться в эти отношения, что, по своей сути являлись лишь тихим взаимным сумасшествием на грани срыва. Словно садист и мазохист, близнецы бесспорно идеально сочетались своими больными зависимостями, по ошибке называющимися любовью. Их чувства были ничем иным, как следствием съехавшей в сторону крыши, создавая некий безумный дуэт, не несущий ничего хорошего ни одному из его участников. Что один, что второй близнец не желали делиться объектом своего обожания с другими, в своей изоляции способные перегрызть друг другу глотки во время особо сильной ссоры— холодные трупы никогда не будут ссориться, так почему бы не стать вечным мирным дуэтом? Бездушное мертвое тело никуда и никогда не уйдет, не изменит и не променяет, не будет перечить и спорить… Единственным желание обоих было подчинение и подчиненность, в своей безумной прогрессии.       Темнота и сырость подвала, больше напоминающего пыточную маньяка-извращенца дарила незабываемые эмоции безумным близнецам. Они знали, что одержимы, знали, что ничего, помимо взаимной боли эти отношения не подарят, но дуэт был готов ко всему. Черт, какая разница на боль, если твой помутненный рассудок готов существовать лишь для одного человека, для одного живого существа, полностью контролируя чужую жизнь и мирясь с чужим контролем. Какая разница, насколько сильно пропах кровью этот подвал, какая разница, что ранения, нанесенные друг другу совершенно не совместимы с жизнью, какая разница, что бьющееся для объекта обожания сердце замедляет свой такт, какая разница, что дыхание, уже давно сбившееся остановилось окончательно, прекратив поддерживать жизнь в слабых человеческих телах? Все, что существовало для них — холод чужой ладони, тусклый свет глаз и холодные губы, слившиеся в последнем поцелуе с ярким привкусом металлической крови.       Два окончательно остывших под влиянием смерти тела, столь различных, но в тоже время столь идентичных, навсегда остались вместе, смешавшись и без того схожей кровью, посмертными объятиями и безумием своей одержимости…