я боюсь умереть в тишине.

— Я боюсь умереть в тишине.

Иронично лишь то, что Разумовский выдает это одним шевелением губ. Губы у него сухие, потрескавшиеся от ветра, покусанные в уголках, с запекшейся кровью ровно в центре нижней. Улыбаться он не любит, ранки стреляют и отдаются в кривую гримасу. За него улыбается Волков.

***

      Когда тащит на очередную крышу, разгоняя местную шпану, торчащую по углам. Сережа невольно косится на них, наблюдая за тем, как сутулый долговязый парнишка показывает своему другу палец, а тот задыхается в припадке, с глуповатым видом разглядывая свои собственные руки. От ущербности всей картины спасает Олег, распутывая злополучный узел черных наушников и ненароком ломая тонкий провод, тот вспоминает всевозможные проклятия китайскому производителю, той тётке из перехода, у которой он их и купил, и заканчивает громким “блять!” под сочувствующий смех Серёжи и истерику того обкуренного вусмерть персонажа. Ему прилетает по лбу жестяной банкой пива и лишь тогда парочка в темных капюшонах изъявляет желание покинуть крышу, любезно оставив после себя три окурка, тлеющих в луже, содержание которой явно походило на симбиоз жигулевского и мочи. — А им был всего месяц. — Для гарнитуры за сто тридцать рублей неплохой рекорд. — Тогда послушаем просто так. Переглядываются. Клапан щемящего чувства нежности мешает ровно вдохнуть сырой сентябрьский воздух. Земфира из хрипящего динамика рисует гуашью того самого. Разумовский же предпочитает грифель. В четких линиях прослеживается мягкость взгляда и волчьей улыбки, портмоне Олега хранит в себе маленькие, но самые дорогие сердцу, наброски и забавную фотокарточку сонного Сергея с расфокусированным взглядом и взъерошенным облаком на голове, любовно подписанную “воробей. первое утро в нашей квартире”.

***

      Когда выпивает девятый шот, заваливается на хмурого Серёжу, который “как баба дуется”, но идёт танцевать в самый центр, цепляя на себя все взгляды как липкая жвачка на скамейке возле подъезда, прилипшая к новым джинсам рыжего ясным летним днём. — Да не ной ты, Серый. С зарплаты новые тебе куплю. И в них он отплясывает под клубную попсу, придерживая пьяного Волкова. Хотя вопрос о придерживании остаётся открытым, ибо хватка на чужой талии намного крепче неловкого касания за локоть или плечо. Как оказалось, талант Олега раскрылся в выборе джинс, ибо так на заднице Разумовского не сидели никакие другие из его небогатого гардероба. Ливень скрывает их за поворотом в дворовую арку, рваное дыхание образует вокруг пламень, а грубые пальцы впиваются в мокрую футболку, острые ключицы обнажая в ржавом свете фонарного столба. В глазах Олега плещется пьяный восторг, когда Сергей, взмокший от дождя и пота, вжимается в холодное стекло, пальцами хватаясь за раму огромного окна их небольшой однушки. На руках остаются следы облезлой штукатурки, а стены квартиры вбирают в себя надрывные стоны вперемешку с пластинкой арктических мартышек две тысячи седьмого.

***

      Лампочка в ванной конвульсивно мигает, чем привлекает внимание дремлющего парня. ‘Воробей’ лениво разлепляет веки, ища в воздухе точку опоры, прежде чем принять сидячее положение. На соседней половине пусто, следов присутствия не наблюдалось. Паника гадко подмигнула ему из темного угла.       Кухня отпечатала в себе все события сегодняшнего утра. Волков сорвался на крик, неуклюжим, но намеренным жестом сметая с небольшого стола посуду, пару смятых сторублевых купюр и целый пласт таблеток с замудренным химическим названием на блистере.       — Я только вытащил тебя из этого дерьма и вот опять?! Никогда не заживающие губы дрогнули, пока Сергей судорожно перебирал варианты ответов в своей голове. Поле чудес с сектором “распоротый жизненный шрам” на барабане. Хлипкая фигурка отходит в сторону, стоит брюнету вытянуть руку вперёд, чтобы ухватиться.       — Я не просил. Разумовский добровольно отпускает спасительный трос.       Сережа невольно косится на них, вспоминая в ребятах свое отражение около года назад. Колёса успешно катили его в пропасть, отдаваясь мимолетным кайфом где-то в затылке после очередного угара. От состояния припадочного ржания над указательным пальцем и прилюдного ссания в банку пива на улице его спас Олег. В один из вечеров приметив рыжую бестию на грани падения прямо под мусоровоз, схватив того за руку и взглянув в сияющие лазурью глаза и дурную улыбку. Трезвым улыбаться он не любит. Но на каждый колючий поцелуй своего спасителя улыбается благодарно и искренне. Мелкие осколки уебанных парных кружек впиваются в голые ступни. Оставляя на линолеуме багряные полосы, не своими ногами бредёт в ванную, темные синяки залегают под покрасневшими белками, в холодном свете обнажая всю его жалость и беспомощность. Лампочку в ванной никто не заменит.

***

      — Как же вы заебали! Вот здесь уже со своим счастьем у меня стоите! — он сжимает дергающийся кадык, захлопывая дверь перед новоиспеченной соседкой и оставляя женщину средних лет с недоумением, перерастающим в недовольство. Разумовский выкручивает динамик на полную громкость, от мощности китайской колонки тонкие стены квартиры ходят ходуном, спустя минут пятнадцать в дверь опять трезвонят, долбят чем-то не слишком увесистым. Он жмётся к облезлой батарее, прикрывая глаза в этом бесчисленном скоплении раздражающих звуков. Музыка не стихает с его ухода. Лампочка перегорела окончательно.

— В нашей тишине никто не умрет. Ничего не случится, верь мне, Серёж.

Повторяет будто мантру, пальцами виски сжимая и раскачиваясь в позе эмбриона. На здорого человека этот затхлый сгусток слабовольности совершенно не походит.       — Да хоть задолбитесь, музыка тише не станет! — орет изо дня в день, пытаясь перекричать белый шум в собственных ушах. Не выходит, зарывается еще больше, не слышит сам себя, а репертуар, которым разносит стены миловидной старушки, соседки снизу, подавно. Да и плевать как-то. Вкуса в музыке у него не было, Разумовский слушал лишь то, что связывало его с Олегом.       Только вот тонкий провод между ними запутался и разорвался. Временные рамки стираются за толщей сырой воды и разбавленных в ней таблеток. Сергей бредит, метается по комнатам, натыкается на те же самые осколки, под стуки, пробивающие черепную коробку.

       После долгих попыток входная дверь слетает с петель. — Я тебе новые наушники купил, перестань терроризировать соседей, пока наряд не вызвали.