Бог

У тебя, кажись, нет банального инстинкта самосохранения. И чувства собственного достоинства, наверное, тоже. Сегодня финал. Но не у тебя. Новая Басманная тонет в радостных криках, что раздаются на всю улицу, снова звучат эти дурацкие четверостишия, которые с натяжкой можно назвать девизом, и вопли такие, что хоть уши закрывай. |А когда сама шла по этой дорожке в прошлый раз — такие мысли даже близко не пролетали|. Не хотела появляться здесь. Не хотела, чтобы тебя видели. А тебя и не видят |кому ты нужна|. Тёмный капюшон неприметной куртки закрывает подрумяненные от мороза щеки, лишь мазутные волосы предательски играют с ветром. Но |ни|кто же не смотрит в другую, противоположенную сторону от сверкающего в гирляндах здания. Паршивые воспоминания. Паршивые месяцы. И это дебильное «давай закончим эти интрижки, у меня есть девушка», так неаккуратно выброшенное из уст Олега, раскололось о холодный паркет, порезав тебя сотней осколков. Нет, это была не любовь, не влюблённость. Может, симпатия.. интерес. Но почему так больно то? |И несмотря на это, ты искренне хочешь, чтобы именно он победил..| Но он с самодовольной улыбкой уйдёт, забрав синюю стекляшку, а ты?.. У тебя нет синей стекляшки. У тебя нет руки. |Кто бы протянул|. Каждый раз на одни и те же грабли, каждый раз глотаешь глупые надежды, перемешанные с мечтами и фантазиями, не имеющими никакой связали с реальностью. Пока заканчивать, Ира. Пора перестать жить в своём идеальном, выдуманном до мелочей мире, пора прекратить привязываться к тем, кому до тебя нет особого дела. Пора. Тебе пора.. и пара глаз провожает твою удаляющиеся вдоль тротуара фигуру, пока сотни людей так трепетно и нетерпеливо ждут объявление победителя. *** Незнакомая кофейня на отшибе встречает придурковатым, приторно звенящим колокольчиком, привязанным к входной двери, и огненный, до ужаса густой воздух с нотками имбиря и корицы пробирается в легкие. Стягиваешь с головы капюшон, пока пару человек непроизвольно повернулись к источнику звука обогнув тебя взглядом и снова вернулись к непринужденной беседе. |Тебя бы кто выслушал..| Слишком уютное и будто киношное место, аж чересчур. Но тебе нравится, как большие окна с дубовыми рамами отражают мерцающие на улице фонари, и ноги сами тянут к скромному столику с самым красивым видом. На подоконнике пара маленьких кактусов |интересно, как их зовут|, и длинная несуразная пальма, на удивление, отлично вписавшаяся в интерьер. Отрезаешь резкое «эспрессо» быстрее, чем девушка-официантка успевает протянуть меню, она едва заметно вздрагивает, явно не ожидав. |А ты ненавидишь эспрессо.| Слишком крепко. Слишком.. а у тебя, кажись, в голове мерцают беззвучные салюты. Сегодня не твой праздник, явно не твой день. Явно не твоя жизнь. Но подсознательно ты что-то отмечаешь. |Надо было заказать вино|. Отмечаешь себя в списке пострадавших, отмечаешь в списке убитых. Но ты жива. У тебя есть все, чтобы иметь идеальную жизнь, так к чему эта пустота. Может ты ее и правда придумала? Может все и правда не так плохо?.. ты же счастливая. Но самое обидное, что ты это как бы «вспоминаешь», как когда-то заученный стих, как дебильная дата по истории или последние цифры очередного мобильного. Нет, тебе не грустно. Тебе никак. И это глупое «никак» густеющей пеной расплывается по всему кафе, и даже официантка, ставя на стол маленькую белоснежную чашку, не произносит хоть и наигранное «вот ваш эспрессо» или ещё более идиотское «приятного вечера». — Белое есть? — Простите... — эта дебильная вежливость и удивленные глаза юной девушки выводят из себя. — Вино. Белое. — А.. да, простите. Сухое, и... — Давай. Нет, планов набухаться на сегодня не было. Тем более в каком-то общественном месте. Это так, за себя. За Олега с его чертовой рукой, за ещё кого-нибудь.. |без повода же нельзя|. А настроение не свойственно скачет, то вверх-вниз, как качели |ну это так, приличная ассоциация|. Но когда мелкие белые хлопья моего непринужденно заглядывают в окно, мешаясь с потоками ветра, что-то сказочное и новогоднее просыпается внутри, будя какую-то «сказку», красивую, только без принца на белом коне, и без ванильных принцессок |не твой случай|. Не в этой жизни. Официантка опускает бокал на блестящий стол |откуда в кофейне вино|, с нескрываемым напряжением изучая тебя взглядом, и.. что-то так тяжело застревает в районе рёбер, будто прокалывая легкие чем-то острым. Нервный ком оседает в глотке, а колени начинают нескрываемо подрагивать, пока глаза до ужаса стремительно бегают по небольшому залу, пытаясь найти хоть какое-то объяснение такому резко подкосившемуся состоянию. Чувствуешь себя школьницей, когда это жуткое «к доске пойдёт...», и ты уже наперёд знаешь, что вот-вот прозвучит конкретно твоё имя. Но ты не ученица. И никто тебе уже никогда не поставит жирную двойку в новенький дневник с глянцевой обложкой. Только звонок разрезает непринуждённый гул, стоящий в помещении. Но не школьный |в твоей жизни нет перемен|. А обычный, тот самый колокольчик, висящий на входной. И неосознанно подняв глаза, ловишь чувство, как мелкий холодок пронизывает спину, пока этот фирменный каменный взгляд, так, чисто для вида сканирует территорию. Как хищник, чующий запах добычи и понимающий — ему некуда торопиться |потому что тебе некуда бежать|. А твои реснички хлопают с не наигранным изумлением, пока пальцы, сжимающие тонкую ножку бокала — отказываются подчиняться, и желание остаться незамеченной быстро и без сомнений растворяется, когда корпус стеклянного сосуда звонко ударяется о стол, а прозрачная жидкость мгновенно расплывается по гладкой поверхности. Лежащий бокал катится к краю стола, и лишь в последний момент успеваешь зацепить его пальцем, но в ту же секунду жалеешь |не твой день, забыла?..| Одно неловкое движение, и ты только помогаешь ему устремится в сторону пола, на все помещение раздаётся приторный грохот разбитого стекла |и теперь на тебя смотрят все|. И дебильное «на счастье!», иронично кинутое каким-то идиотом с соседнего столика. Не реагируешь. Не знаешь, как. Не знаешь, куда себя деть, куда убежать, куда спрятаться |от него|. И это не про парня за соседним. Официантка пытается как можно скорее убрать большие осколки, а его взгляд с такой тяжестью вдавливает тебя в кресло, ещё чуть-чуть, и ты уйдёшь под пол. На дно. Ниже. И пряди, спадавшие на твои глаза, никак не помогают ощутить себя хоть немного в себе. Хоть немного собой. Будто часть твоего нутра утонула под его ресницами. |Уже глубоко, уже не выловишь|. А сердце барабанит такой назойливый ритм, что хочется выключить. Только это не радио, не заезженная пластинка и не свет. Не вырубишь. |Не пытайся|. Вы не виделись приличное количество времени, а он почти не изменился. Костя.. ты никогда не называла его так. Только это величественное и строгое «Константин». Хотя, даже так ты его не смеешь называть. Ты |поступила как| мразь. Ты это знаешь, и дело не в дебильной «Школе экстрасенсов», не в командах и не в занятых призовых местах. Это можно назвать проще. Одним небольшим, но таким мерзким словом «предательство». Ты предала свою команду. Ты передала своего наставника. Ты предала его. И ты знаешь, что такое не прощают. И ты не знаешь, что он тут забыл. Но тебе стыдно. Совесть — это как нечто несовместимое с наглостью и пофигизмом, но почему-то именно сейчас она дерёт что-то внутри, что аж больно, щиплет, горит.. не физически. Но не менее ощутимо. А он смотрит на тебя как на провинившуюся ученицу, пока ты до сих пор намеренно моргаешь, ожидая, что он вот-вот испарится. Ты не веришь в ни в карму, ни в случайные встречи.. и в свой здравый рассудок уже тоже... только он — не игра твоего разума, не мираж, не глюк. Хотя, с последним можно поспорить. Твоя жизнь явно глючит, когда он так бесцеремонно и по-хозяйски в неё врывается. В твоих глазах слишком много вопросов, в его — привычная непробиваемая стена. |Не сломаешь|. А тихая фоновая музыка неторопливыми волнами разливается по помещению, пытаясь хоть немного сбалансировать нависшее под потолком напряжение. Ты не знаешь, тупо не знаешь, как реагировать на эту |случайную| встречу. Хочется испариться. Хочется рвануть к выходу только он не |от|пустит. И только твои глаза как-то безвыходно падают вниз, как его силуэт стремительно приближается, сокращая расстояние между вами, а ты как-то рефлекторно вскакиваешь с кресла. |Бежать|. — Сиди.. — пролитое на стол вино звонко капает на дубовый пол, а Костя и не пытается сделать что-то на физическом уровне |знает, что одного слова и так хватило|. Знает, что твои ноги, секунду назад думающие как можно скорее удалиться, сейчас — буквально окаменели, будто кто-то надел на них железные оковы; тяжело, и ты не шелохнёшься. Он в метре от тебя, ты — в метре от земли. Мысленно поднимаешься, пока это бархатное «сиди» барахтается в голове |и не единой попытки спастись|.

Константин. Язык пружинисто отталкивается о нёбо, чтобы совершить два четких толчка о передние зубы. И едва уловимое шипение в конце. Кон.Стан.Тин. Образовано от латинского «constans” — «стойкий», «неизменный». «Постоянный». А в чёрных глазах нет ни единого блика. Совсем. В них увязло все, что только на шаг приблизилось к густому, непролазному мазуту. Болото. Тянет, крепко.

Ты падаешь. Садишься. Обратно. А он не садиться напротив. Он подходит к тебе, заставляя твою голову непроизвольно откинуться назад. Ты смотришь на него. Он смотрит в тебя. Свысока |и в прямом, и в переносном|. Тебе страшно. Пьянеешь. Чувствуешь, что вот-вот сделаешь что-то ненормальное, что-то, что сделает из тебя сумасшедшую. А он чувствует, как подрагивают твои колени. Подходит ближе, что ты едва не утыкаешься своим маленьким носиком в его грудь. И кофта так предательски пахнет едким, выедающим глаза, но таким спокойным парфюмом. Бред. — Что конкретно заставило тебя так испугаться, Ира..? Ира. Такое вязкое, такое низкое. Только с его губ твоё имя могло прозвучать как что-то до ужаса бессмысленное, как что-то до покраснения пошлое, как что-то чужое. Но невероятно правильное. Будто все всегда произносили краткое и типичное «Ира» неправильно. Молчишь, думая совсем не над его вопросом |бесконечный поток дури в голове перенял на себя все внимание|. А он ухмыляется, едва заметно, кончиками губ. А ты не можешь понять себя. Что за реакция. Что за.. за что. Почему ты впервые чувствуешь настолько сильную власть над собой. Как никогда ранее. Как не с кем ранее... Ты всегда чувствовала себя на грань выше. Ты всегда управляла процессом. Как вы игре, где все — наравне, а ты с читами. Со взломом. Но он выше. |Потому что он — Бог|. — Я собиралась уходить... — на твоё же удивление, голос не выдал ничего, что рокочет внутри. Дышать тяжело. Воздух |стал| невыносимо спертый, густой, что просто не просачивается в лёгкие. Нужно на улицу. Нужно. Подышать. Отводишь взгляд. Зачем-то суматошно лезешь в карман, проверяешь телефон. Будто правда спешка. Будто правда спешишь. Смешишь. Его. И только успеваешь встать не|произвольно проскользнув губами по его кофте|, потому что он слишком близко, его огромная рука не резко, но жестко впивается в твою шею, перекрывая едва преступаемый кислород. Крепко. Что глаза начинают слезиться, и от удивления становятся больше, чем его планы на тебя. Тебе страшно. Тебе нравится. Бояться. И он замечает. И он не отпустит. Пока. — Ты смотришь на меня так, будто чего-то хочешь. Чего же ты хочешь, Ира..? Ира. И.р.а. Чего же ты хочешь?.. Ира не глупая. Ира знает, чего хочет. Умные девочки всегда знают, чего |кого| они хотят.

Курить. Я. Обратно. Хочу. Тебя. Домой. Уйти. Дышать. Тебя. Тобой. Домой. На улицу. Прямо. Курить. Курить. На. Воздух. Мало. Домой. Этом. Спать. Курить. Пить. Домой. Сидеть. На. Курить. Столе. Сейчас.

— Чего ты хочешь, Ира?! Не поддавайся. Не ломайся. Не сдавайся. До конца. Только его глаза смотрят уже не с каменной серьезностью, а скорее с жалостливой насмешкой. Как отец, который смотрит на свою дочку, которая так неумело пытается ему соврать. Смотрит с интересом. С насмешкой. И так знает, и так видит, но хочет услышать. |Зачем?| Он давит. Морально. Хочет выдавить из тебя это. Хочет, чтобы ты выплеснула все, что крутится на языке, но не решается вырваться наружу. Хочет. Его лицо такое строгое. А по твоему телу бегают высоковольтные разряды, то вниз, то вверх. А живот так предательски ноет, будто к нему приложили что-то тёплое, что-то приятное, что-то... Ты быстро краснеешь. Ты медленно плавишься. А указательный палец его руки, давящей на шею, слегка прикасается к твоей губе, будто умоляя тебя хоть что-то, да сказать. С его стороны нет никакой пошлятины. Будто все по плану. Будто все так и планировалась. А у тебя в голове шум от помех, и до ужаса животное желание, выедающее все твоё нутро. И ничего вокруг, как размытый задний план. Ни. Че. Го. И что-то звонко обрывается, когда ты немного прикусываешь его палец. Легонько целуешь. Легонько проводишь языком. И языки пламени из его глаз будто достают до тебя. Обжигают... Жарко. Душно. Грязно. Пошло. А его палец оказывается еще глубже, в твоём ротике, и резко отстраняется, размазав немного помады по твоей щеке. И будто обратный отсчёт. И тебе уже не страшно, до такой степени, что твой неконтролируемый, едкий, ядовитый смех рассыпается по помещению |слава богу, почти нет людей| миллионами мелких иголок. А он будто приводит тебя в чувства, более цепко впившись в твою глотку, и прижав твою |дурацкую| голову к стенке. Закусываешь губу. Виновато, хитро, наивно. — Ну убери руку, ну пожалуйста..) Я так хочу почувствовать тебя ближе, хоть чуть-чуть, хоть немножко...) — по-детски хлопающие реснички никогда не подводят. И так хочешь, чтобы он тоже сдался. Тоже показал свою слабость над своим нутром. Прямо как ты. Прямо сейчас. Прямо здесь. — А чего ты ещё хочешь?.. — сухо, растянуто, шипяще. И в тоже время, как-то горячо, как-то нетипично. А ты проводишь по его напряженной, по его сильной руке, безрезультатно пытаясь убрать ее с твоей шеи |хоть бы не убрал, хоть бы сжал сильнее|. — Зачем ты это делаешь.. ты знаешь, чего я хочу, и ты... — Не знаю. — Улыбается, как-то нагловато. — Хочу, чтобы ты отвёз меня к себе. Чтобы бросил меня на свою кровать, на ту, огромную, я помню.. ещё с этой гребанной Школы Экстрасенсов, когда мы приходили к тебе домой на «личные уроки». Я так мечтала, чтобы ты сделал это тогда, я так часто об этом думала. Ты же ещё тогда хотел выбить из меня всю дурь.. и только ты бы правда мог это сделать. Выбить. В прямом смысле. И заставить меня слушаться тебя, только тебя. Заставить меня подчиняться тебе. Молиться тебе. На коленях. Как Богу. И не только молиться... и не только на коленях... — буквально задыхаешься, выпалив всё на одном дыхании. Щеки горят кроваво-алым пламенем, а тонкие пальцы сжимают его властную руку все сильнее, пока строгие карие с жутким интересом просачиваются в твою душу. Всё глубже. — А потом?.. — едва слышно. Едва разборчиво. — А потом бы ты меня ненавидел. И за это наказывал ещё сильнее. — Ещё сильнее?) — Да, сильнее. Грубее. Больнее. Чтобы я рыдала на тебе. — На мне?) — Передразнивает... сволочь... — Или под тобой. Как скажешь. Как захочешь. Хочу, чтобы неделями не проходили синяки, оставленные тобой. Чтобы щипали. Чтобы я сидела у тебя на коленях, и чтобы твои губы так же близко, как сейчас.. Он давно опустил руку. И по глазам видно, с тобой покончено. Он доволен. Тобой. И ты едва заметно приближаешься на миллиметр, как он резко отталкивает тебя, заставляя упасть в кресло. От неожиданности в голове что-то щёлкает, а рассудок будто просыпается. И ты будто только сейчас понимаешь, что произошло, пока он наклоняется к тебе. Над тобой. Снова властно. Снова. — Ты просила тебе помочь.. я помог. Теперь будет полегче. — Что?.. — Учись проигрывать, Ира, тебе не помешает.. это нормально. В жизни бывает, что что-то идёт немного не так, как хочется. Научись принимать это, и станет легче.) Ухмыляется, мгновенно отталкиваясь от стола и направляясь к выходу, пока дыхание становится настолько диким и бешеным, что хочется взорваться. Хочется зарыдать. Хочется закричать. Хватаешь хрупкую чашку с эспрессо, которая в ту же секунду со всей дури улетает в только закрывшуюся дверь, и рассыпается на сотни маленьких кусочков. И колокольчик на двери.. дзыньк-дзыньк...