нерукотворный

Достоевский Бог только на три четверти, остальное в нем от лукавого. Ломанные движения, психопатическая улыбка, будто вырезанная куском стекла на лице. Глаза у Федора от утопленника, на них тонкая пленка воды и никаких признаков жизни. И черт его знает что за ними скрывается. Достоевский маленький потерянный мальчик, которого выбросили на обочину жизни и растоптали безжалостно. Он слепо верит и старается не думать о том, что вера его мало походит на благодетель. Достоевский путается в собственных чувствах, они его пугают. Слишком живое и яркое для покойника, неуместно. Но ведь если тебе больно, значит то, что происходит с тобой - любовь? Осаму вслушивается в мерный стук своего сердца и думает, что все же жив. Хотя предпочел бы лежать в гробу. Он находит новый смысл в своем Боге. Хоть сам и Бес во плоти. Осаму тянется к холодным запястьям, одержимо целуя выпирающие костяшки. Покойник - непостижимый идеал. Холод казалось не отрезвляет, а лишь больше затуманивает сознание и приглушает чувства. Достоевский почти ласково проводит по темным волосам, путая пальцы в мягких кудрях и позволяет себе маленькие слабости. Пусть это мимолётная близость или прикосновения, от которых почему-то внутри расползается приятное тепло. Осаму готов сложить жизнь к алтарю своего Бога, даже если это ничего не принесет в итоге. Достоевский восхищён, ресницы подрагивают, в нем просыпается пусть вялая, но жизнь. В собственных глазах интерес и предвкушение, в Бесовских глазах напротив огонь. Смутно. Осаму умирает в объятьях своего Бога каждую минуту, всецело себя растворяя в нем. Достоевский делает то же самое, отдавая себя на казнь одержимости пред Бесом. Его бог – безалаберность. Нестабильность, помешанная с любовью, спускающаяся ниже алыми дорожками. Абсолютная пустота, заглушенная гомоном миллионного голоса, распотрошенная, как дичь на ужин. Его Бог не милостив и даже не велик, его бог – сумасшествие. Он криво улыбается, смотрит чуть устало, по-доброму сквозь трещину в бетонных блоках. Все своевременно рушится. Улыбка стремительно осыпается, оставляя после себя тонкую полоску губ. Стены падают, осыпаясь в серую пыль, предоставляя благодать забвения. Абсолютно. Совершенно. Без права на ошибку. Его бог – дьявол на самом-то деле. Искусный, жестокий и совершенно не тот, кого хочется держать рядом. Или отпускать. А бесы прячутся в божественных фресках. Хитро, чуть с укором смотрят сквозь пальцы, ласково заправляя прядь за ухо и тихо нашептывая слова раскаяния на ухо. Совсем немного и все утихнет. Его Бог в белом. Божий белый-смирительная рубашка. Не дает иллюзии свободы и расчленяет раненое естество. Бог ухмыляется, тянет, знает наперед и даже не нуждается в расчетах, все в его руках. Его Бог целует в лоб, точно мертвеца и нити стремительно падают вниз. Его Бог – снисхождение. Не ошибся в расчетах.