Вся наша жизнь

8 — Серый, вставай! По комнате разлетелся звонкий, приятный, детский шёпот. Серёжа нехотя открыл глаза, маленькими кулачками потёр сильно, выгоняя утреннюю усталость, приподнялся немного на локтях. Солнце ещё не поднялось, но за окном светло, белые облака ослепляли своей яркостью. Но ещё больше глаза слепила безумная улыбка Олега, который на месте не мог усидеть и ерзал с руками за спиной. — Давай вставай, говорю! — Волков слегка повысил голос, шире заулыбался. — Что такое? — Серёжа широко зевнул, прикрыв одной рукой рот. — С днём рождения! — прошептал Олег и резко развернул руки. На детских ладошках красовались маленькая шоколадка и сделанная из тетрадного листа открытка, на обложке буквы бледно-красные, неаккуратные, «с днём рождения», но Олег их выводил долго, старательно, с трепетом. С любовью, что ли... — Ой... — Серёжа расплылся в нелепой улыбке и закрыл покрасневшие щеки руками. — Спасибо... — Открывай! — Волков кинул шоколадку на прикроватную тумбочку и протянул Разумовскому открытку. «Серёжа, поздравляю с 8летием, будь всегда таким классным, какой ты сейчас классный! Скажи мне, если тебя кто-то обидит, я всех их побью, чтобы тебя никто не обижал! А вообще они все завидуют, что ты такой крутой! С днём рождения! Волк» — Спасибо! — совсем разулыбался Серёжа и кинулся обнимать сидящего рядом с кроватью Олега. Волков засмеялся и обнял крепче.

***

12 — Эй, серый, — зловеще и с ухмылкой донеслось с задней парты. — Разумовский! Оглох? Класс осторожно засмеялся. Серёжа не оборачивался. Волков ему шептал спокойно: «Не надо. Пошли их нахер. Я на перемене разберусь». Серёжа слушается. Жмурится, боится, не за себя, за Олега, но слушается. Сильнее давит на ручку, случайно делает прорезь на листе с конспектом по биологии. Ручку отбрасывает, зарывается руками в шёлковые рыжие волосы, голову опускает, старается дышать глубже. — Дети, смирно сидите, я вернусь через пять минут, — учительница нарушает тишину четким стуком каблуков по полу и выходит за дверь. В шестом классе смирно сидеть никто не собирается. Все смеются, кричат, бумажки и самолетики кидают друг в друга. А Серёже становится хуже. Руки в кулаки сжались, костяшки на тонких пальцах побелели, сердце ходуном ходит, будто бы сейчас выпрыгнет, рёбра от вдохов ломаются, воздуха не хватает. Олег слышит сдавленный болезненный тихий стон, прорывающийся сквозь зубы. Бережно кладёт руку на фарфоровое плечо. — Серёжа, все хорошо? Воды принести? — Слышь, Волк, а ты поцелуй своего голубка, он оклемается сразу! По классу раздаётся звонкий хохот, у Серёжи в ушах звенит. Он кладёт голову на старую парту, руками затылок закрывает, будто бы от удара уклоняется. Дышит все тяжелее, ком в горле прорывается через плотину, на глаза наворачиваются слёзы отчаяния и животного страха. У Олега от этого вида тормоза срывает. Он вскакивает со стула и уверенно направляется к последней парте второго ряда. Он точно знает, что говорил Миша. — Я сейчас тебя так расцелую, сука, ни один воспитатель не узнает! — Олеж, не надо! — Серёжа поднимается резко, но замирает, держится за край парты. Пустой звук удара и звонкий — падения. Стул Миши валится на него, но тот не теряется, подскакивает. Рассеченная губа начинает кровоточить, и от вида крови Серёжу ещё больше мутит. Мальчики из-за своих парт один за другим вскакивают и идут в самый центр конфликта, девочки кричат, за рукава пацанов дергают, останавливают. Олегу больно прилетает по носу. Кровь тонкой рваной струйкой катится к верхней губе, но, вытирая ее рукавом некогда белой рубашки, Волков сразу же отвечает. Мальчики бросаются в кучу, кто-то этих бойцов разнимает, кто-то пытается Олега добить, но он умело машет кулаками в разные стороны, кому-то прилетает в челюсть, кому-то в глаз. Но Волков быстро устаёт. Ему больно прилетает коленом в живот и он в крике сгибается пополам. Серёжа, пошатываясь, подбегает к куче, зверски избивающей Олега, пытается пробиться к нему и вытащить. Но тщетно. Его сильно отталкивают, и он, не удержавшись на ватных ногах, падает и звонко затылком бьется об парту. Лежит на полу несколько секунд, девочки к нему наклоняются, кричат, у него перед глазами звёзды и противная темнота. Тошнит, голова кружится невероятно. Разумовский с усилием поднимается, драка все не утихает. Он пошатываясь, так быстро, как может, идёт к двери и выходит из класса. У них с Олегом было место особенное. На первом этаже, в холле, под лестницей, располагался старый маленький гардероб, куда давно никто не ходил. За вешалками был небольшой закуток, где дверь изнутри задвижкой закрывалась. Серёжа, хватаясь за стены, туда и направился. С трудом дойдя до заветной двери, он огляделся. Это уже у обоих вошло в привычку. Убедившись, что никто его не видит, зашёл, закрыл деревянную дверь, припал спиной к холодной бетонной стене. Медленно сполз вниз, уткнулся лбом в коленки, обхватив их руками. Дышал. По крайней мере, пытался. Голова кружилась, в ушах звенело, тошнота не проходила. Плохо. Очень плохо, так, что плакать хотелось. Серёжа не знал, сколько времени прошло. Может быть, минуты две, а может, четыре урока. Поток одинаковых по своей сути мыслей нарушили три стука с другой стороны двери. Разумовский от испуга дернулся, но стук узнал. Этот стук он ни с кем не спутает. Потянулся к задвижке, дернул, и снова сжался в комочек. Олег зашёл. Растрёпанный, уставший, с синяком под глазом, бровь и губу будто ножом рассекли, из носа кровь течёт, на левую ногу прихрамывает. Серёжа понимает — били сильно. Очень сильно. Волков встаёт на колено и Разумовский замечает у него в руке стакан воды. Тот мягко и нежно улыбается, подносит воду к сухим тонким губам. Серёжа трясущейся рукой придерживает, тянется жадно, но пьёт осторожно, совсем мало. Боится. Олег хмыкает, стакан ставит на пол, осторожно кладёт на тонкое плечо руку с напрочь сбитыми костяшками. Серёжа нехотя поднимает глаза. — Олеж, больно?.. — тихо спрашивает. Волк посмеивается и притягивает ближе, голову аккуратно кладёт себе на плечо, по костлявой спине поглаживает, в шёлковые рыжие волосы пальцами зарывается, успокаивая. — Не переживай, не больно. Жить точно буду.

***

15 — Смотри, правила простые. Говоришь, что ты никогда не делал, и если другой это делал, он пьёт, — Волков не мог разъединить пластиковые стаканчики, прилипшие друг к другу. Бутылка дешевого рома, добытого у старших ребят Олегом, грозно смотрела на Серёжу. — Олег, а ты уверен, что это хорошая идея? — Серёжа испуганно ерзал по бетонному полу каморки в конце старого гардероба. — А почему нет? Каникулы же, уроков нет, а тем более завтра все едут храмы смотреть, а мы с тобой остаёмся, потому что я позавчера отхерачил придурку Попову морду, а ты себя «плохо чувствуешь», или как ты там сказал... — Волков все ещё мучился со стаканчиками. — Ладно... — Да не бойся ты, хорошо? Если что, я все проконтролирую, чтобы тебя за волосы у унитаза не держать потом. Серёжа усмехнулся, дёрнув плечами, и, раздраженно вздохнув, забрал у Олега пластиковые стаканчики, разделив их одним лёгким движением руки, один поставил перед собой, один протянул Волку. Тот удивленно вскинул брови, ухмыльнулся, открыл бутылку и налил немного в каждый стаканчик. — Ну че, разогреемся по одной? — Волков поднял огненный веселый взгляд на Серёжу и протянул стаканчик, чтобы «чокнуться». Серёжа помялся, повертел стакан в руках, и все же стукнулся им легонько со вторым, «чокаясь». Олег быстро осушил первую стопку, зажмурился, подергал плечами и тяжело выдохнул. Серёжа отпил половину и начал кашлять. По горлу разлилось приятное согревающее тепло, но вкус был слишком спиртной и терпкий. Сидел бы здесь любой другой человек, Волков моментально начал бы возникать, мол «Ну нет, так не пойдёт, давай до дна». Но здесь Серёжа. Серёжа, который мало спит, мало ест и много нервничает. Серёжа, которого можно напоить одним запахом спиртового маркера. Нежный, хрустальный, маленький Серёжа, за которого Олег навечно в ответе. А поэтому сейчас он должен контролировать каждое своё действие, чтобы вовремя остановить Разумовского, помочь дойти до комнаты, помочь ему улечься удобно в кровати, поставить на прикроватную тумбочку воды на утро. Много воды. Олег ставит в голове маленькую галочку, чтобы не забыть этот маленький, но важный пункт, и наливает себе новую стопку. Серёже не доливает, пусть пьёт по половинке. — Ну что, начнём? — с остротой во взгляде интересуется Олег. Острота эта вовсе не жгучая, не пошлая. Она заботливая, нежная, родная, но вместе с этим невероятно игривая. Разумовский кивает одобрительно. — Так, давай я. Я никогда не... Не видел свою мать. Серёжа посмеивается. — Дебильный вопрос, здесь так-то все такие, Олеж. Волков чешет затылок, понимая сказанную им глупость. — Ну извини, первое, что в голову пришло! Давай ты теперь. Серёжа задумался, помычал, повертел стаканчик в руках. — А можно говорить то, что ты делал? Интерес Олега прыгнул на две ступеньки выше. — Можно, но тогда тоже пьёшь, — улыбнулся Волков. Серёжа ещё немного подумал, взвесил все «за» и «против», и тяжело выдохнул. — Хрен с тобой, я никогда не понимал математику. Олег засмеялся, закинув голову вверх, зажмурился, выпил содержимое стакана. Серёжа тоже допил свой, морщась и извиваясь от противного вкуса, но потом успокаиваясь от греющего тепла в горле и груди. Волков разлил ещё по одной. Воздух в их закутке наполнялся смехом и алкоголем, вопросы были все более нелепые, иногда серьезные, связанные с их жизнью или совершенно фантастические. С каждой стопкой Серёжа смеялся все ярче, звонче, что заставляло Олега плавиться и растворяться в горячем алкогольном воздухе. Но он себя в руках держал, наливал меньше обоим, чтобы точно не потеряться и не набухаться сильно, а только приятно опьянеть. С Серёжей он не доглядел, тот уже был в стельку. «Ничего, — подумал. — Помогу ему, завтра отлежится и будет отлично все». — Так, ну это... Моя очередь, мгм? — Серёжа пьяным взглядом хитро посмотрел на Волкова, но не смог сдержаться и предательски икнул. Олег залился звонким смехом, моментально заполнившим каждый уголок маленькой комнатки. — Ага, твоя! — Я никогда... м-м-м-м... не влюблялся, — Серёжа мигом опрокинул в себя стопку, теперь уже гораздо больше, чем были вначале. Олег кинул вопросительный взгляд на Разумовского, и тоже осушил свой стаканчик. — Ну тогда я никогда не целовался, — Олег потянулся за бутылкой, но Серёжа его остановил. — Не лей больше, я тоже. Олег придвинулся ближе к его лицу, дразня и немного заигрывая. — Че, вообще никогда? — спросил с ухмылкой в голосе. А Серёжа вместо ответа подался вперёд и накрыл горячие пухлые губы своими, тонкими и холодными. Волков ошеломлённо отскочил, явно не ожидая такой реакции. Серёжа замялся и стушевался, кажется, даже чуть-чуть протрезвел. — Блять, прости, пожалуйста... Олег помолчал долгих пять секунд, пожал плечами и сказал крайне спокойно, размеренно: — Да нет, все хорошо. Резко, но бережно подхватил Серёжу за шею, вторую руку аккуратно пристроил на тонкую белую талию, притянул к себе и перенял инициативу. Серёжа хватался жадно, стараясь каждый миллиметр губ наизусть выучить, языком умело водил, тянулся вперёд, дышать не мог. Тогда Волков свои руки бережно на разгоряченные щеки клал, отстранялся и шептал медленно и размеренно: — Тише, спокойней, не торопись. От бархатного голоса Серёжа таял, как первый снег в горячих руках. Олег вновь бережно прикусывал чужие, но до одури нужные губы, задавал свой темп, разгоняться не позволял, но, чтобы Серёже было спокойней и приятней, иногда позволял себе грубости, например прижать тонкую талию вплотную, чтобы касаться рёбрами и сердцами, вперёд наклониться сильно. Серёжа от этого пьянел намного больше, чем от алкоголя. И это ему пиздецки нравилось.

***

18 Олег спокойно складывал вещи в сумку с едва заметной радостной грустью в глазах, а Разумовский... А Разумовский был собой. Как, впрочем, и всегда. Садился на кровать, качался назад-вперёд, крепко держась за края, вставал, быстро ходил туда-сюда по маленькой комнате, грыз ногти, легонько бил себя ладонями по щекам, чтобы прийти в чувство, взъерошивал и сразу прибирал назад шёлковые волосы тонкими белыми руками, хрустел пальцами, вновь садился на кровать, и так по кругу. Волков, тяжело вздохнув, отвлёкся от сбора вещей, на кровать только что сложенную аккуратно футболку бросил. Упёрся локтями в колени и поднял усталый взгляд на взволнованного Серёжу. Он следил за каждым его движением, взгляд Олега будто цепями прикован был к Сергею. Разумовский взгляда этого не замечал долго, и, только вновь приземлившись на кровать, с опаской и страхом поднял глаза. — Ты чего? — спросил Олег устало, но обеспокоено. — Я... не знаю... — Серёжа закрыл лицо руками. — Боюсь... Очень. Волк встал с кровати и, сделав два коротких шага, уселся перед Сергеем на корточки. Руку тяжелую нежно к бледной холодной щеке прислонил, давая точку опоры. Серёжа расслабился немного, шею расслабил, падая в большую крепкую ладонь, ко второй руке пальцами потянулся. Олег бережно и легонько сжал холодные хрупкие фаланги. Большим очень осторожно водил по щеке, поглаживая и боясь тонкую кожу грубыми подушечками порезать, за ухом чесал слабо, но тем самым давая понять одно простое «Я с тобой. Мы справимся. Я тебя никогда не оставлю» — Ну и чего руки такие холодные? — усмехнулся Олег. Он прекрасно понимал, почему Серёжа так сильно переживает, но ему нужно было, чтобы Разумовский сам ему это сказал. — Олеж, я... Мне страшно... — Серёжа дышал глубоко, он нацепил огромную тёплую кофту Волкова, но все равно мёрз. Дрожал, бедный, слишком волнительный... — Почему? Все же хорошо, — успокаивал Волк. — Ну просто... эти кровати, эти стены, это здание, воспитатели, ребята, коморка эта, черт ее возьми... Это же... вообще вся наша жизнь... Совсем вся, полностью... Понимаешь? — с надеждой спросил. Олег улыбнулся и отвёл взгляд. — Понимаю, куда тут денешься... — А уже утром... Всё, — резко выдохнул Разумовский, словно лёгкие тоже все поняли и отказывались принимать какой-либо воздух, кроме тяжелого воздуха детского дома «Радуга» на окраине Петербурга. — Но жизнь ведь здесь не заканчивается, верно? — Да, но... Просто я не готов... Так резко... Не знаю, не могу, я... — Серёжа хотел было встать, но Олег удержал его за тонкое запястье, усадил обратно и утянул в протяжный, мокрый, родной и успокаивающий поцелуй. С каждой секундой он чувствовал, как Разумовский расслабляется, согревается, перебирает пальцами по крепкой загорелой шее, отвечает все чётче и увереннее, хоть и заметно, что слегка стыдливо. Волк на секунду отрывается от него и заглядывает в глубокие глаза, простреливая насквозь ярко-голубым взглядом душу. — Эй... Не бойся, все хорошо, — так мягко, так нежно, с такой любовью говорит. И Серёжа слушается. Засовывает свой стыд глубоко внутрь и целует жадно, страстно, чуть ли не агрессивно. Ему мало, ему хочется больше. Ему всегда будет мало. Рыжий фарфоровый мальчик с опаской переходит на шею, спускается ниже, к ключицам, осторожно проходясь по каждому миллиметру, и останавливается недалеко от воротника старой, растянутой, но облюбленной Олегом футболки. Смотрит, смотрит, смотрит, с диким желанием, но решиться никак не может. Снова боится. Снова стыдно. Дышит глубоко, хочет до бешенства, но стыдно. Олег замечает быстро. Волков видит каждое маленькое движение, каждый маленький взгляд. Для себя решает «Ладно, слишком волнуется, сам не скажет, не буду его мучать». Он поднимает тонкий подбородок и заставляет Серёжу посмотреть ему в глаза. — Хочешь? Разумовский мнётся, но все же отвечает одобрительным неуверенным кивком. Олег ухмыляется и осторожно стягивает свою кофту с Серёжи. Белый обнаженный торс, торчащие рёбра, живот почти впалый, ключицы четкие, ямочки над ними глубокие. Волк снова целует, стягивая с себя параллельно футболку. Серёжа распахивает глаза и насмотреться на него не может. «Блять, какой же он красивый, какой он красивый...» — Ты очень красивый, Олеж... — выдыхает, быстро возбуждаясь, Сергей. Волкову это нравится. Его фарфоровый мальчик говорит ему «Ты красивый». От этого член наливается кровью быстрее. А он сам не может перестать прикасаться к Серёже, каждую родинку затрагивая, каждое пятнышко, каждый атом задевая грубыми, но любящими пальцами. Он расстёгивает ремень на брюках Разумовского, стаскивает их и в сторону наотмашь кидает. Тянется к своей тумбочке, открывает, достает салфетки и смазку. — Ты тоже прекрасный, малыш, — низко и бархатно произносит Олег. У Серёжи от этого голоса голова кругом идёт. Он чувствует, будто пьянеет, член набухает, ноги ватные, руки трясутся. Олег стаскивает свои спортивки и остаётся в одних боксёрах. Выдавливает приличное количество смазки на пальцы и согревает. — Ложись, — хриплым баритоном прямо в ухо выдыхает Волков и хватает зубами мочку, оттягивает слегка, отпускает, зализывает место укуса. Серёжа только от этих манипуляций готов кончить, но Олег продолжает. Целует шею, плечи, руки, ключицы, соски, живот, в медленном темпе спускается ниже, ниже, ниже... Стаскивает с Разумовского трусы, те летят вслед за брюками и кофтой. Свои тоже уже считает ненужными и добавляет к общей куче вещей. Наконец приближается пальцами к тугому кольцу мышц, обводит по кругу, легко надавливает и входит одним пальцем. Разумовский жмурится и шипит, и Олег понимает, что слишком быстро, начинает двигаться медленнее. — Тише, Серёжа, немного потерпи, сейчас будет хорошо. И долгожданное «хорошо» наступает. Вместо шипения по связкам Сергея проходит тихий, глухой, пока короткий стон удовольствия и вырывается наружу. Волков улыбается, медленно добавляя второй палец, осторожно и бережно, второй рукой проводит по скулам, чуть сжимает ладонь на шее, спускается ниже, обводит по кругу соски и немного сжимает пальцами, ведёт медленно по животу, спускается к члену, и чувствуя, что Серёжа почти готов, добавляет третий палец. Двигается осторожно, чтобы не навредить, с заботой, с любовью. Берет в свободную руку член и, еле касаясь кожи, обводит большим пальцем головку. У Разумовского в глазах звёзды взрываются, ему уже очень нужно, ему уже очень хочется. Олег медленно двигает уверенной тяжёлой рукой по члену Серёжи, почти не касаясь, а только легко задевая кожу, что возбуждает ещё сильнее. — Олеж, пожалуйста, не могу больше, прошу... — Серёжа извивается, подобно змее, пытается насадиться глубже. Олег без долгих раздумий, но бережливо входит, толкаясь пару раз. — Тебе не больно? — Нет, нет... Не больно... Пожалуйста. Волк поднимает Разумовского и усаживает на себя, тем самым резко входя на всю длину. Серёжа распахивает веки, глаза закатываются, из гортани вырывается звонкий протяжный стон, чуть ли не крик. — Нравится? — спрашивает, улыбаясь, Олег, и кладёт руки на бёдра Серёже. — Блять, да! — тот дышать уже не может, только стонет и шипит от удовольствия и возбуждения, ему надо больше, ему надо глубже, надо сильнее. Разумовский пытается задать свой темп, но Олег держит крепко, двигается медленно, одной рукой удерживает бедро, второй водит по набухшему до предела члену. Ему самому пиздец как хорошо, изо рта невольно вырывается волчий рык, хриплый глухой стон. Серёжа готов орать до срыва голоса, ему так это нравится, ему так хорошо, но он знает, что пока он не попросит, кончить ему не дадут. Олег медленно наращивает скорость, дышит глубоко, а Серёжа утыкается в его плечо и стонет, стонет, стонет, всхлипывает, пару раз срывается на короткий крик. — Олежа, я сейчас... Боже, прошу, не могу больше... — Разумовский царапает ногтями спину и руки Волкова, тот рычит, подобно лесному голодному зверю. Он тоже скоро завоет от удовольствия. Олегу дважды повторять не нужно. Он разгоняется быстрее, Серёжа уже кричит... — Да... Боже, сейчас... блять, господи, Олег... Боже, блять, Олежа... Обоим крышу сносит. Они кончают почти в унисон и обессилено падают на кровать. Олег тянется за салфетками, вытирает сначала Разумовского, осторожно касаясь разгоряченной кожи, потом себя. Второй отдышаться не может, красный весь, вспотел. Волков устало встаёт, берет из своей сумки пару чистых боксеров, одни натягивает на себя, другие, без особых усилий, на Серёжу, которому они оказались немного велики, падает рядом с ним. Разумовский утыкается в сильную разгоряченную грудь, вдыхает запах одеколона и его особенный запах, прикрывает от удовольствия и спокойствия глаза. Волк его прижимает крепко к себе. Не отпустит никогда в жизни, каждому, кто на метр подойдёт, горло перегрызёт. Серёжа поднимает сонный усталый взгляд. — Наша последняя ночь тут. И вся наша жизнь тут... — Сергей тихо посмеивается, пристраиваясь в объятьях Олега, словно котёнок. — Да уж... Вся наша жизнь, — улыбается Волков. Вся наша жизнь...