Балбесы придурочные!

- Дин Сэм руками цепляется за шею и тычется в лицо своим. Мягкими ртом проводит по щеке и горячо дышит, облизывает губы, то верхнюю, то нижнюю по очереди. - Ну, Дин Дин только усмехается зубами и смотрит на сэмовы попытки в поцелуи – какие – то неуклюжие кусания и лизания – сосания. Следит за хмурыми бровями и зажмуренными веками. Любуется. - Дин, ебтвоюмать! Дин тут же, как кретин заливается ржачем, Сэм отворачивается и слезает с колен, но Дин – говнюк и паскуда такая, притягивает к себе за пояс, переворачивает и валит на спину. -Отвали, придурок. – Сэм так очаровательно обижен - внизу живота аж спазмом сводит и кровь приливает к тазу сильнее. Волосы Сэма растрепанные и пахнут дождливым слякотным лесом, хотя они сейчас в городе, опять в каком – то захолустье и до осенних ливней еще далеко. Ладони сжаты в кулаки и упираются в твердую грудь, толкают не слабо, а будто и правда хотят отпихнуть. - Уверен? Дин хватает и заламывает худые руки, разводит их в стороны, носом лезет к шее, засасывает гладкую совсем безволосую кожу на челюсти. Сэм весь пытается скукожиться и отвернуться, втемяшиться лицом в подушку. Губки дует и уже будто не хочет. Вид делает. Пусть делает – думает Дин, а сам отпускает правую ладонь и разворачивает Сэма лицом к себе и показывает наконец, как надо. Он держит двумя пальцами за подбородок и целует в засос, по – взрослому – сначала чмокает, потом давит, чтобы рот открыл и суется внутрь, пробует вкус, сплетает языки, ласкает верхнюю губу сначала, потом нижнюю зализывает и сосет. Даже понять не успевает, что опять лыбится - кайфует от того, как Сэм все быстро схватывает. Вундеркинд хренов. Сэм лезет в рот совсем не робко, как и следовало бы по всем канонам этикета и приличий при первом в жизни настоящем поцелуе, а настырно и даже как – то жадно. - Куда?! Дин отскакивает – точно ошпаренный, от потных юрких пальцев на лобке. Сэм глубоко дышит и торопливо тянется за потерянным теплом, прижимается пахом, руками берется за плечи и снова трется губами о губы напротив. Дин сглатывает вязкую слюну и чувствует, как жар с потом проступает на коже. Только не может понять от кого этот жар – у Сэма щеки горят и соленые капли скопились под носом. Дин кладет его обратно на подушки и смотрит в остекленевшие и абсолютно бездумные глаза. Единственное, что Дин точно знает – он всего на всего человек. А еще точно знает, что в ад он ворвется на всех скоростях, которые только есть у любимой Импалы. - Ты чтоле уснул? Сэм тормошит его за предплечье и смотрит раздраженно и чересчур бодро для того, у кого в башке застряла трель из жутких Люциферовых воплей. Совсем взрослый Сэм, двадцати девятилетний Сэм. Сэм, который выше него на полторы головы и тяжелее килограмм на двадцать. - Наследство Бобби само себя не разгребет. Глаза у Сэма ласковые, тревожные, заботливые, как всегда, а губы розовые, как у девки, мягкие и свежие. Он ими коротко улыбается и отворачивается, начинает рассказывать про какие – то новые примочки и писания на непонятных языках, которые у Бобби завалялись в закромах. Они им всяко пригодятся. Потом рассказывает, что – то про их новые дела, где нашел и куда ехать. - Ты вообще слушаешь? Дин его, конечно же, не слушает, толком не вникает в очередную дребедень, которая Сэма сильно увлекает. Дин горько усмехается - диву дается тому, как же Сэм вырос. Старший брат ему, кажется, вот уже и не нужен совсем – сам все может, сам все знает, сам все видит и не просит помощи, лишний раз не отвлекает. Сидит тоже сам в своей голове и делает вид, что все здорово, что все так, как надо. Ни разу не ноет. -Ты чего это вдруг? Дин проводит кончиком носа по шее. Умиляется забавной мордашке: бровкам – домиком и растерянным глазкам. Он вообще редко в последнее время сам лезет, все чаще ждет, когда Сэм все решит за обоих, скажет, где и когда, то своим командирским тоном, от которого только попробуй не задрожать, то просьбой, которая тоже звучит хоть и мягко, но все же незыблемо, как какой – то приказ – только попробуй ослушаться. Дину ходить с синючими яйцами совсем не хотелось. -Что книжки – подружки не подождут? Ну, если хочешь оставайся и развлекайся с барахлом, глядишь и надыбаешь чего путного. -Ты меня значит не слушал. Пол часа тебе вдалбливал про самураев, бестолку. От насупленной и обиженной рожицы тепло разливается в животе. Смешок вырывается искренний и правдивый, смешок почти облегчения – Сэмми все тот же пацан, все такой же ребенок, которому до всего дело есть, который едва может скрыть свои чувства разные красочные, очень внезапные, которые без конца роятся и скребутся внутри черепушки. А когда в красивых болотистых глазах виднеется искорка озорства, самого настоящего вожделения, Дин совсем убеждается – Сэмми, тот самый его Сэмми здесь и ад того стоил. - Не на столе же, балбесы придурочные! Дин оборачивается и щурится, хватает огромную Сэмову лапу, стаскивает его за собой и почему – то решает уйти чуть подальше, туда, где хотя бы диван есть, а лучше кровать и побольше.