Амуаровые сети

Такими-то незримыми цепями Армида многих воинов сковала; Таким, верней, оружием она Их всех любви поработить сумела. Амур! Дивиться ль нам, что Геркулес, Тезей, Ахилл твоей подпали власти, Когда с крестом на стягах христиане В твоих оковах сами очутились? 4:96 «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо

      Закатное солнце ласковым зайчиком выжигает рваный полукруг на щеке, вынуждая отвернуться. Рука погружается в тёплую нежность чужой кожи, на ушко сладко вздыхает другая. Такие похотливые пару часов назад, плавно откликающиеся на малейшее движение, тягуче стонущие в унисон и наслаждающиеся каждым мигом в приятной компании, сейчас размеренно дышат, посапывая. Чьё-то бедро, бесстыдно задранное чуть ли не до рёбер, не выпускает из плена тел.       Жмурюсь, нехотя ворочаясь, чтоб уйти от света, едким лучом скребущимся между полупрозрачными полосами тюля. Разминаю мышцы шеи до приятного хруста, плечи ноют от неудобной позы, и, кажется, кровь отказывается приливать к ладоням. Плавно перекладываю голову Бэтти на подушку, сдувая перо, выбившееся из наволочки. Светлые локоны ниспадают на прикрытые глазки, а ресницы чуть дрожат в забвении.       — Ви, — мурлычет Роза, ноготком рисуя простые линии у лопаток, — куда ты?       — Подай часы с тумбочки, — недовольно морщится, но просьбу исполняет. Новенькая, но сразу поняла правила игры жестокого мира. Нужно будет сказать мадам Хэммонд об этом алмазе. Пусть прибережёт птичку для особого веселья. Позолоченный циферблат застыл в одном положении, показывая то, что не хотелось бы лицезреть ближайшую вечность. Семь. — Вот чёрт!       Резко вскакиваю, слыша въедливый шёпот, сочащийся со всех сторон. Благо, что вещи аккуратно сложены на туалетном столике. Делаю мысленную заметку ещё раз поблагодарить девушек, тотчас забывая.       Воротник рубашки не хочет становиться ровно, пуговица брюк едва пролезает в петлю. Только галстук послушной ручной змеёй окольцовывает шею, придавая шарма. Жилет, а следом пальто накидываются сверху. Застегну по дороге, не страшно. Любая витрина в богатом квартале будет лучше здешнего зеркала с потными отпечатками тел, губ и крема. Надеюсь, что крема.       Котелок, прикрывающий смоленистые кудри, и кожаные перчатки — извечные атрибуты роскоши, от коих не отвертишься, сколь не пытайся. Отказать себе в столь большом искушении — настоящее кощунство.       Два пролёта вниз, дежурная улыбка на выходе, и грязные улицы старого Лондона вновь распахивают свои двери. Конечно, можно было воспользоваться секретным ходом на крышу, потренироваться в ловкости и скорости, прыгая со шпиля на шпиль, но зачем лишний раз испытывать судьбу?       Лёгкий бег сменяется уверенными шагами по брусчатке. Проезжающие экипажи, ржание гружёных троек, трости и цилиндры — пафосная пыль, ослепляющая снобов и способствующая таким, как я. Как мы все.       Тёмные переулки, мрачные каналы, покинутые пристани — всё, до чего доходят руки. Безобидные попрошайки, искусные лгуны, мошенники всех сортов — лишь малая часть братства. Аарон называет нас «Чёрными драконами», ибо это, как говорит старик, «важно и статусно». Но то, что драконы бывают только в сказках, ему, видимо, никто не удосужился объяснить. Бесспорно, легенда становится реалистичнее, когда к горлу приставлен холодный металл, верится весьма охотно, когда сам видел горы золота, скрываемые за высоким забором, но дышать огнём могут лишь единицы.       — Простите, сэр, — пальцы уже побывали во внутренней обивке пальто состоятельного горожанина.       — Смотри, куда прёшь, — пока джентльмен размахивает тростью и плюётся нелестными словами, забираю все соверены и флорины, на их место высыпая кучку заранее взятых с мостовой камней.       — Замечтался, знаете ли. Впредь буду аккуратнее, — дружелюбное похлопывание по груди, в которое легко подсунуть фальшивку на место прежнего богатства. Джентльмен отшатывается, смеряет грозным взглядом и ковыляет, куда ему было нужно. Судя по военной выправке, либо прямо в парламент, что отметаем из-за позднего часа, либо в порт на ночную смену. Не встретимся.       Золотая монетка закручивается в ладонях, мелькая между фаланг отточенным до блеска движением. Подвижность рук, чёткость и хитрость — бесценный талант, который при должном развитии принёс бы Драконам не один десяток гвиней, но глава ничего не хочет слышать. А вчерашний разговор всё расставил на свои места.       Старый дракон неподвижно сидел в кожаном кресле, рассматривая причудливые тени на стенах. Выслушивать доклады своих подопечных едва ли хотелось. Невооружённым взглядом было видно, что ещё минута-две и можно будет переходить на тихий шёпот.       Скучающим взглядом в стотысячный раз путешествую от морщинистого лица к шкафу, набитому секретами каждого в этом городе. Сейф, надёжно спрятанный в тайнике стены, не так сильно выбивается, как суетливость движений мальчика, что стал Драконом с неделю как. Медь волос и хвоя глаз сделали бы из него неплохую игрушку пожилой дамы, прыткие ноги и тонкие руки — сносного вора, но для этого надо попотеть и потрудиться, а делать это он не спешит.       Многие способны быть преступниками, свободолюбивыми маргиналами, подчиняющимися только собственной морали и нагоняющими ужас одним своим появлением в знающих местах, но для развития нужно не просто «быть неплохим». Нужно быть лучшим.       — Это всё? — вопрос главы Чёрных драконов повис в воздухе, словно ядовитый газ.       Румянец пунцовеет на юношеских щеках, ещё не обросших колкой щётиной, а венка на лбу вздувается, сбивая дыхание.       — Майки, дорогой, — слышать это слово от Бурого — основной рабочей силы Драконов, бандита, убивающего без разбору налево и направо, — как минимум странно, — ты пыхтишь как паровой двигатель.       Все присутствующие в комнате резко развернули головы в его сторону. Капелька пота нависла над бровью мальчугана, а хищная улыбка украсила физиономию Бурого. Такой юный, безвинный… Куда вообще смотрит Аарон, направляя таких зелёных на портовые задания?       — Я… — голосок дрогнул, и ногти сильно впились в ладони, выдавая внутренний тремор. Прочистив горло, он попытался начать ещё раз: — Я хотел доложить о том, как всё прошло.       — Слушаю, — от дозволения ему сделалось ещё хуже. Мотнув головой, он собрался и продолжил.       — Порт оказался защищённее, чем было сказано. Бобби было предостаточно, но незаметно оставить письмо на столе главы вроде как получилось, — и вновь этот виноватый взгляд в пол. Не так радуются победе, парень, совсем не так. — Так что особых трудностей, к счастью, не возникло.       Тишина душила каждый дюйм кислорода в комнате, обрушиваясь непосильным грузом на плечи мальчишки. Аарон не сводил с того глаз, приобретающих всё более тёмный оттенок жжёного угля. Настоящая экзекуция даже для опытного солдата в чешуйчатых латах.       — А остальное?       Плечи опустились, а рыжеватость только подчеркнула внезапно побелевшее, замеревшее в непроницаемой маске лицо.       — Не хочешь сказать о констебле, схватившем тебя? — Мальчик приоткрыл рот в попытке подобрать слова, но Аарон одним жестом остановил его. — О том, как кричал и сопротивлялся, наводя суматоху? Том, что запомнился всей портовой страже, каждой крысе и простофиле? Твоё лицо красуется в каждом прогнившем переулке двух берегов Темзы! — Бледные губы изогнулись, поднять взгляд и встретиться с разрушительным смерчем темнеющего зрачка он не рискнул. Правильно. — Ты подставил всех Драконов своим безрассудством.       Пауза Аарона непростительно затянулась. Настал лучший момент, чтоб вмешаться.       — И что ты предлагаешь? — проворачиваю янтарную жидкость в стакане, настороженно вслушиваясь в приговор. Аарон испепеляет мальчишку одним только взглядом, но слова, похоже, наносят куда больший удар.       — Ты будешь изгнан, Майкл. С позором.       — Какого чёрта? — стекло грубо приземляется на деревянную поверхность. — Он всего лишь ребёнок, — Майки выдохнул реще положенного, с силой сжав челюсти. — Это было его первое задание. Ты знал риски, знал, на что он способен, знал цену…       — Так проводил бы его! Давай, Вишня, побудь дуэньей для девы-недотроги, срывающей все планы к чертям собачьим.       — Прекрати, — рука непроизвольно потянулась к энфилду, но я вовремя себя одёрнул. Жест не укрылся от Аарона.       — Знаешь что? — Вскинуть подбородок выше, вперить глаза в тёмный оникс, не бояться, дышать ровно. — Довольно. Слишком долго все мы потакали твоим выходкам.       — Назови хоть одну.       — На прошлой неделе пропало колье из коллекции мистера Диккерза, через двое суток оно было анонимно перепродано за неслыханные деньги, но ни один пенни не опустился в нашу казну, — первый загнутый палец. — Картина из Королевской академии художеств непонятным образом растворилась в воздухе прямо перед открытием выставки, — второй палец. — И сейф.       — Что?       — Сейф в моём кабинете был взломан сегодня. Свободный доступ к помещению есть только у двух человек: меня и тебя.       А к сейфу у одного — Аарона. Шестерёнки в голове закружились с бешеной скоростью. Всё это странно, запутано, непонятно. Предельно ясно только одно:       — Я не виновен ни в одном из них, босс.       Строгость взгляда тёмных глаз могла расколоть любого, даже самого опытного лгуна и притворщика. Молчание, длившееся меньше минуты, показалось вечностью.       — Хорошо, считай так. Задание на завтра будет особым: ва-банк. Всё или ничего. Если придёшь без победы — ни одно игорное заведение, находящееся в собственности Драконов, не пустит тебя на порог, а с твоей репутацией это означает только одно.       Смерть.       Её духом веет на каждой улице, продрогшей насквозь от буйного ветра, от каждого вентиляционного люка, смердящего гноем и испражнениями, мочой и стухшими овощами.       Дым сизым облаком зависает на секунду, позволяя воспоминаниям рассеяться. Расплывается по воде полупрозрачным велюром, разбиваясь о застывшие у причала лодки. Гул Бридж Роуд чуть стих из-за позднего часа. Последние лучи зарева бесследно покидают стены Тауэра, Аббатство ещё купается в роскоши розового золота, с каждой секундой становясь грубее, каменистее, холоднее и надменнее. Как и все в этом дрянном городе.       — Промозглый сегодня денёк, — выдержка позволяет не вздрагивать, но резко донёсшийся со спины голос вывел из мутного омута мыслей. Соберись, Вишня. Не забывай, ты на задании.       — Да, не из лучших.       — Не найдётся огонька?       Чирк спичкой вызволяет крохотный всполох пламени. Рубашка, жилет, подтяжки. Сдержанно, не по погоде легко. Котелок набрасывает тень на лицо прибывшего.       — Долгой жизни королеве Виктории, — пароль, открывающий двери во все запретные уголки Туманного Альбиона.       — И славного пребывания в здравии мужу её Альберту, — приветственно кивнув, закончил Энри Адлер, который за столь краткое время, проведённое в городе, успел заработать репутацию мародёра. Юный, прельщающий личными качествами, самоуверенный и дерзкий. Орлом его пока не зовут, но всё к тому близится. — Вас устроила оговоренная цена, мистер Бреккер?       Талант к актёрству сейчас должен раскрыться в полную мощь. Не каждый день удаётся найти продавца картины, внезапно пропавшей из одного из самых охраняемых культурных домов Лондона. Увы, единственными зрителями будут прожорливые чайки, коршунами кружащие вокруг, да редкие постукивания проезжающих экипажей. Да начнётся же шоу.        — Более чем, мистер Адлер. Но сначала нужно бы увидеть товар.       Выглядит не слишком довольным, чуть морща нос. Лёгкая складочка меж бровей подтверждает догадки, но всё же он тянется ко внутренней стороне пальто. Рулон материализуется в юрких руках, перетянутый бечёвкой.       — Достаточно?       — Нет. Полностью, если вас не затруднит.       Наклон головы становится ниже, будто краем котелка пытается прикрыть закатившиеся глаза. Да, мистер, Бреккер та ещё заноза. Не проведёшь богатого аристократа.       Полотно оказывается… обычным. Сотни таких висят по всему периметру Академии, но, отчего-то, ему приглянулась именно Ангелика Кауфман с её «Ринальдо и Армидой». Может, миф о прекрасной деве-колдунье и бравом воине, видевшим самого себя в глазах возлюбленной, отражает реальное положение дел в дрянном мире потухших красок?..       — Когда её должны были выставлять?       — Уже не выставят, не переживайте, — отмахивается, помещая на лицо ухмылку. Ну, сейчас посмотрим, кто кого, мальчик!       — Премного благодарствую, что соизволили прийти. Знаете, найти вас, а тем более с настоящей реликвией, было делом не из простых, — откашливаюсь, снимая перчатки, чтобы тронуть масляные мазки.       — Вы не Бреккер, — полувопросительно утверждает он, путаясь в суждениях. Складка меж бровей становится чётче.       — Конечно. Как можно было спутать меня с этим скрягой? От него за километр разит разбавленным виски, безалаберностью и сифилисом. Но не серчайте, сэр. Он был хорош. Долго и упорно покрывал вас, не желая разглашать место встречи. К счастью, хорошо заточенный нож и правильный тембр позволяют расколоть и не таких крепких орешков.       Его вздёрнутый подбородок, хищный прищур и напускная расслабленность ни на секунду не покидают Энри. Догадывался.       — Значит, картина вас не интересует?       — Ошибочный вывод, но так просто теперь уже ею не завладеть, так?       — Естественно.       — Что ж, мне придётся воспользоваться даром убеждения, — лукавая улыбка заставила его лишь презрительно фыркнуть. — Ты ведь приехал сюда совершенно один? Следов твоего пребывания до замечено не было, портовые служащие слишком хорошо подкуплены, чтоб выдавать настоящие данные, но с этим можно повременить.       — К чему этот пустой трёп? Я просто пособник, пешка, — кажется, самоуверенность медленно, но верно улетучивается из фигуры напротив. — На карте есть враги и могущественней.       Правда сквозит в словах, но спектакль продолжится по моему сценарию.       — В лавке Диккерса были найдены следы подошвы. Ой, как же чувствительно его персидские ковры относятся к грязи. Поступь лёгкая, даже профи бы не разглядел с первого раза. В королевской академии лежит мрамор, отпечатков на нём не остаётся, но и там вор умудрился подписать работу: след, едва заметный, аккурат у окна, откуда и была вытащена картина.       — Это всё, конечно, очень занимательно, но…       — Перебивать — дурной тон. Тем более, когда ваш оппонент только подошёл к основной морали. Декроттуаром вор воспользовался как только получил вознаграждение за колье, а потому следов больше не оставлял. Но и не удостоить себя награды не мог. Не мог просто взять документы с деньгами и раствориться в смоге, нет. Он забрал с собой ещё одну вещь. Сущую мелочь, о которой все бы забыли общей в суматохе.       Пауза на то, чтобы ещё раз убедиться, что каждое слово бьёт ровно в цель, разоблачая таинственного и такого «недоступного» вора.       — Не понимаю…       — Платок с вышитой вишней. Чистый шёлк. Второго такого не сыскать во всей Англии, а может и во всём Старом Свете. Тот, что торчит из вашего кармана, — поднимает взгляд, где не плещется удивление. Только одобрение и даже гордость? Заключаю: — Верните его.       — Забирайте, — губы изогнулись в странной улыбке, напоминающей оскал. Шаг, и ладонь упирается в чужую грудь. Только пальцы касаются шёлка, вдалеке взвывает сирена.       Шум голосов поднимается со всех сторон, а прямо на нас бежит, прихрамывая, тучный джентльмен. Не сразу узнаю в нём того несносного придурка с улочки по пути, карманы которого теперь полны булыжника. Стук его трости всё ближе, а бранные слова утопают в общем гаме.       Адлеру тоже не нравится положение вещей, но одна фраза меняет всё с ног на голову:       — Вот он! Мошенник! — Тростью указывает на нас. На кого конкретно — вопрос второстепенный. — Держи вора!       Реакция обоих рефлекторна — бежать. Надо уйти из Ньювингтона, а значит через мост. Дальше заплутать в не нанесённых на карту улочках Вестминстера будет проще простого. Полиция не посмеет тревожить знать.       — Сюда, — команда, ослушаться которую нельзя.       Ветер и возгласы разъярённых бобби сливаются в бесконечность. В два прыжка преодолеваем мост, соединяющий правый и левый берег, чудом уворачиваясь от нерасторопных стражей порядка. Сырость и влажность Темзы сменяются угрюмостью каменных лабиринтов. Гвалт не утихает, наоборот, кажется, что чем дольше тебя преследуют, тем сильнее наступают на пятки.       — Тихо, — придерживаю Адлера за локоть, чтоб свернуть в проулок. Слишком резкий наклон заставляет котелок упасть. Рыжая коса, туго замотанная вокруг головы, водопадом спадает на плечи.       — Не смей… — поднимает зловещий взгляд, заживо испепеляя, пока я надеюсь подобрать подходящие под ситуацию слова, будто подобные вообще существуют. На успех уповать не приходится.       — А ну стоять!       Городская стража не оставляет времени на раздумья.       Толчок, резкий поворот, и приходится зажать рот своего спутника рукой.        — Тише, — вспышка боли проносится меж глазами, когда она с силой вгрызается в ладонь. — Сейчас я тебя отпущу, ты не будешь убегать и последовательно расскажешь всё-всё, договорились? — Хватка лишь усилилась. — Думаю, это можно считать согласием.       Тесный переулок не даёт ей даже развернуться, не задев меня. Зажаты камнем с трёх сторон, с четвёртой ожидает только холодная, сырая камера Тотхилл Филдс Брайдвелл. Голубые глаза хмурой тучей бросают вызов, а ноготок упирается в грудь.       — Что это, чёрт возьми, было?       — Не поверишь, задаюсь тем же вопросом.       Фыркает, сдувая непослушную прядку со лба.       — Так, ладно. Давай начнём с начала. Самого-самого. Кто ты?       — Для тебя мистер Черриман, для женской части Лондона возмутительно обворожительный джентльмен, для мужчин Вишня, — заученные наизусть слова вылетают стройной лесенкой, сбивая с толка и добавляя дополнительных очков. По крайней мере на других они действовали именно так. Что же изменилось, раз она лишь закатывает глаза? — А ты?       — Для тебя мисс Адлер, для большей части этого города Энри, настоящее имя знать не стоит.       — Оно и без того известно. Анаграмма, так ведь? Расскажите, каким же уровнем самовлюблённости нужно обладать, чтоб не быть в состоянии отказаться от собственного имени, Ирэн?       — А то вы не знаете, — глаза мечут неприветливые молнии, а венка на шее начинает пульсировать.       «В гневе она прекрасна», — проносится в голове до того, как осознаю сказанное внутренним голосом. Гулкий топот шагов рикошетом отскакивает от ближайших стен. Стражники не позволяют себе перекрикиваться друг с другом: богачи, проживающие в Вестминстере, любят тишину.       Прикладываю палец к губам, мысленно молясь о том, чтоб она не предпринимала никаких действий. Чёрт знает, что может взбрести ей в голову.       Топот становится ближе, деревянная дубинка еле слышно трётся о китель констебля. Адреналин в крови вскипает, а девушка делает резкий выпад в мою сторону. Лучший момент, чтоб пырнуть, не спорю, но рыжие, чуть вьющиеся от влаги локоны обрамляют моё лицо, сбитое дыхание приятно щекочет кожу. В голове сотня и ни одной мысли, отсутствует план отступления, когда её губы — мягкие, влажные, тёплые — касаются моих.       Воздух будто выбили из лёгким одним чётким ударом, рассеяв в пыльном сумраке. Пальцы впиваются в кудри, притягивая ближе, ноготки ощутимо царапают шею. Придвигается, изловчившись так, что дёргает воротник на себя, прижимая. Оттягивает нижнюю, едва заметно прикусывая, тут же целуя ещё раз.       Припечатываю её к стене, с силой впиваясь в губы. Ладонь бережно придерживает затылок, чтоб не повредить кирпичную кладку. Полустоном, с выдохом вырвавшимся изнутри, распаляет сильнее, отзываясь в каждой клеточке тела. Упирается ногтём ниже ключицы, отстраняясь и воровато оглядываясь. Грудь быстро вздымается, в аквамаринах сияют искры, заражая озорством и лукавством.       — Он ушёл, — приподнимаю бровь, заставляя продолжить объяснение. — Констебль.       — Последуешь его примеру?       Качает головой, глазами вытягивая душу из вмиг ставшего тяжёлым тела. Мысли блуждают и путаются, на языке синим пламенем трепещет мягкость сладких, как молодое вино, губ. Чертовка.       Ухмыляюсь, увеличивая дюймы, не сумев сдержать улыбки, когда Ирэн совсем не тихо выдыхает. Выглядываю из-за угла, проверяя местность на шавок Скотленд-Ярда. Тишина и редкие отблески верхних этажей, где напрасно жгут свечи в ожидании ночи. Прекрасно.       Оборачиваюсь, в два шага оказываясь у повернувшейся спиной, видно, пытавшейся найти какой-то тайный ход в замурованной стене. Оглядывается через плечо, изогнув бровь, а с губ слетает:       — Пожалуй, ещё задержусь.       Накрываю её губы своими, утопая в нахлынувших чувствах. Её жилет сдаётся первым. Подтяжки скользят по рукам, пуговицы рубашки ловко выходят из петелек. Ирэн не остаётся в долгу: пальто и жилет с шелестом падают вниз. Губы блуждают по щекам, подбородку, шее, оставляя после себя приятную красноту. Сипит в попытке сдержать стон, когда, чуть переусердствовав, кусаю в ключицу. Тут же накрываю место укуса рукой, едва касаясь подушечками, на ушко выдыхая:       — Тише, Ирэн, тише, — наклоняюсь к самой раковине, обводя мочку языком. — Ты же не хочешь, чтобы нам мешали?       Одним хитро выверенным взмахом скидывает мой котелок на одежду, вторым выхватывает позолочёные часы, сунув себе в карман. Ставлю заметку не забыть вернуть их, но новый поцелуй разбивает мысли в бесполезную груду щебня. Ухмыляюсь, прикрыв глаза на всё то безрассудство и похоть, коими она пропитана с головы до пят.       Пуговица на брюках ничем не отличается от тех, что красовались на рубашке: охотно поддаётся простейшей манипуляции. Спускаюсь губами ниже, чувствуя каждую мурашку, предательски возникшую на мягкой коже. Пальчики путаются в волосах, приятно оттягивая, но вскоре тихие всхлипы начинают давить. Нужно что-то…       — Повернись, — мимолётный поцелуй в уголок губ, и она, по-лисьи стрельнув глазками, исполняет просьбу.       Затылок, плечо, лопатка. Дрожь её тела усиливается, стоит спуститься вниз, языком вырисовывая витой узор на каждом позвонке. Выгибается и стенает, прикрыв ладонью рот, чтобы не вскрикнуть слишком протяжно.       Краткие вдохи и резкие выдохи пьянят и дурманят. Кажется, что жар всех общественных костров переместился в этот тупиковый проулок и заставляет органы медленно тлеть в предельной ласке. Плавное скольжение внутрь, и Ирэн всхлипывает. Пауза на то, чтобы пальцами проделать путь от талии до шеи и сжать. Новое движение.       Поступательно, обходительно, без особой спешки и сил. Так, чтоб было комфортно обоим. Так, чтоб она, прикоснувшись к руке на собственной шее, усилила хватку, а не начала сопротивляться. Так, чтоб с приоткрытых коралловых слетали молитвы, оканчивающиеся моим именем.       Оставляю след губ прямо под ушком, чуть ускоряясь, отмечая то, как натянуто всё её естество, как из последних сил подмахивается навстречу. Рыжие волосы скрывают обзор на шею, потому, откинув их, начинаю считать незаметную россыпь веснушек. Три, пять, восемь…       Дорожка пота плавно движется по изгибам, огибая особо влажные места, останавливаясь у поясницы. Шлепки становятся громче, а кровь пульсирует, приглушая остальные звуки ночи. Сжимаю челюсти, чтобы удержаться на ногах и не сползти по стене, когда всё напряжение вырывается наружу. Дрожа, бормочет что-то бессвязное, обессиленно цепляясь за кирпичную кладку.       Два глубоких движения, и я догоняю её в сладостной истоме. Напрочь сбитое дыхание, волоски, прилипшие ко лбу, нестерпимый жар кожи — её и моей. Выдох.       Придя в себя раньше, нахожу её одежду, выпачканную в грязи подворотни. Протягиваю рубашку, но, отмечая дрожащие губы, остаточный тремор и хищный блеск глаз Ирэн, лишь глубоко вздыхаю.       — Сюда левую, — шепчу, откровенно любуясь путающимися в её голове мыслями, выписанными на разгорячённом лице, и подаю рубашку нужным рукавом. — Умница, давай вторую.       Пуговицы находят петельки, хлопок расправляется, охотно прилегая к груди. Дыхание выравнивается, но она неотрывно следит за махинациями рук, не смея мешать. Улыбаюсь, словно выиграл сотню крон, смотря на то, как жизненные силы возвращаются в девушку.       — Спасибо, — непривычно видеть румянец на впалых щеках и выбившийся из общей копны волосок, прилипший к виску. —Тебе помочь?       Смиряю её невозмутимым взглядом, прикидывая, что она может дать. Аарон, Драконы, хищения, повешенные на меня… Кажется, пора поставить крупную, жирную точку во всей этой истории, и не сметь в неё возвращаться.       — Да, можешь, — привычный огонёк разгорается в зрачке. Уже тянет руки к жилету, готовая продемонстрировать ловкость и беспристрастность вора. — Расскажи мне, Ирэн Адлер, — замирает, так и не дотронувшись до шёлка. Поднимает подбородок вверх, оценивая, точно потенциального противника, хранителя таких тёмных секретов, что даже ночь побоится им покровительствовать, — всё до последней детали.       Во взгляде появляются надменность и холодность, но руки с силой сжимают ткань брюк. Волнение удушливой волной растекается по камню. Секунда, две…       Выдох, её краткий кивок, новый вдох. Эта ночь точно будет долгой, но оно того определённо стоит.

***

      Амстердам не такой холодный как Лондон с его вечными дождями, от которых пушатся волосы, сколько их не укладывай в котелок, туго заплетая косы, но и не такой тёплый как Мадрид с его солнечными пляжами и горячей морской водой. Не идеально, но, если нужно, привыкнуть будет легко.       Встречаться на Даме — главной площади города — одновременно и самое разумное, и самое глупое решение. «Всё будет хорошо, этого Данте все уже сто лет знают. Он не подведёт, доверься». Как же!       Да, именно поэтому я взобралась на чёртовый шпиль Королевского дворца и, подобно немой чайке, любуюсь открывшейся сценой.       Вишня, особенно ярко выделяющийся на фоне толпы, ведёт оживлённый диалог с торговцем. Тщетные вечера были потрачены на то, чтоб научить меня основам голландского, но каждый раз я находила занятие интересней. Учитель из Вишни так себе, но то, как он двигается, как сжимает руки, как белеют его костяшки, когда он на взводе, о… Это стоит каждой потраченной нервной клетки.       Данте появляется с запада, уверенно идёт в нужную сторону, пока Вишня хитро пересчитывает только что добытые нидерландские гульдены, выпускаемые Утрехтом, чьей картой уже увешано всё жильё, если скромную каморку чердака можно считать таковым. Цель большая, серьёзная, требует хорошо подготовленной команды, для которых пойти на смерть — обычный вторник, потому и приходится перебираться с места на место, порхать по куполам соборов и ратушей, чтобы встречаться с властными людьми Старого Света.       Надеяться на то, что труды рано или поздно окупятся, не приходится. Сложности в каждом населённом пункте, в каждой столице, при каждом переходе через границы. Сотни лживых имён, паспортов и документов странствуют с нами: если просыпаешься милейшей Софией, то не факт, что к обеду не станешь соблазнительной Марго, а к ужину приветливой Анной.       Аарон отпустил Вишню, даровал свободу, но вот репутацию осквернил так, что ни один новомодный стиральный порошок не отстирает. Люк ван де Берк, Марк Янссен, Виллемс Клас — ни одно из новых имён не затмит предательство, побег и изгнание из Драконов. Пара фунтов, брошенных на пол игорного заведения, были последним плевком в душу, дверьми, открытыми только на выход, концом.       Обменявшись рукопожатиями, мужчины разговорились. Сначала так, что не разобрать, тихо, но со звоном колокола толпа разбежалась, кто куда, оставив их наедине. Заразительный смех Вишни разлетелся по округе, рикошетом отлетая от окон. Сдержанность манер друга заставила поразмыслить. Люди, обладающие огромной властью, обычно… другие. Слишком белое пятно в его биографии не остановило Вишню, сколько ни пробуй убеждать его в обратном.       Золотые карманные часы приятно отягощают жилет, напоминая о том, что нужно торопиться. «Скорее», — мысленно прошу, чтоб он услышал шёпот, сорвавшийся с губ. Корабль в порту ждать не будет. Впереди новые встречи, часы переговоров и кровью добытые договора о мире.       Поднимаю глаза выше, отсчитывая три, и прыгаю, ловко ступая по шиферу. Не смотреть вниз, как бесконечно зацикленное заклинание. Смотреть в его глаза, как извечное дополнение к нему.

Горда своим могуществом Армида, Ринальд же горд оковами своими; Она его лишь видит, он — её. «Ах, обрати же на меня, — влюбленный Так говорит, — те взгляды, что блаженством Мне душу опьяняют! Ты свои Черты увидишь в сердце, где яснее, Чем в зеркале, их страсть запечатлела». 16:21 «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо