Четыре дня — четыре года

      Четыре года. Четыре чертовых года ада. И вот он уже в районе этого чертового здания. О да, мужчина мог уже лишь кожей почувствовать, как нацистское ничтожество трепещет от страха неминуемой смерти, а может и чего-то пострашнее, в лице бывшего, кх-м, товарища. А ведь это самое ничтожество планировало захватить Советы лишь за год, какая святая наивность.       Не сдержав усмешки, Союз Советских Социалистических Республик поднимает холодный взгляд к мрачному небу. Уже было двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот сорок пятого года. Не сказать, что время летит быстро, особенно в период войны, разрухи и голода, однако СССР прекрасно помнит время, когда мог назвать немца своим, пожалуй, лучшим и единственным другом. Но оказывается в этом мире существуют личности более бесчестные чем…А в прочем, не важно.       Пару капель падают на побледневшее от голода и боли лицо. Моросит. Стоило бы вернуться в землянку и обдумать ход действий. Воздух во временном убежище пропах грязью и сыростью. Главное, чтобы карты с разведки и документы сильно не намокли, а сам он может хоть в могиле составить план наступления.       СССР садится за стол сразу обращая взгляд единственного глаза на карту с тёмными следами крови прямо с боёв, ну или с побоев, которыми щедро награждали предателей и просто нерадивых солдат. Тут, прямо на пути к Рейхстагу, как назло, Шпрее. Думаете, он уже не пытался через неё переправиться? Ха! У реки имелись железобетонные берега, метра три в высоту, что прерывало на корню любую идею переправы на подручных средствах. Чёрт. А ведь он планировал взять Рейхстаг в кольцо, а для этого нужно переплыть реку с двух сторон, вот же незадача.       Мост Мольтке—пожалуй, единственный вариант перехода реки с севера. Да, он знает про его существование, но вряд-ли это будет настолько просто. Точнее, нет, не вряд-ли, Союз точно знает, что перебраться через мост так просто не получится: Третий, в рот его ебал, Рейх тоже понимает, что если русские подберутся к зданию Госсобрания «арийцев», то это будет конец как для самой Нацистской Германии, так и для войны.       Вдруг в дверь постучались, и, услышав хриплое «Да!», в помещение вбежал солдат, совсем парнишка ещё, и как он выжил в этой мясорубке? Взгляд напоролся на виднеющийся из-за мокрой гимнастерки с расстёгнутыми верхними пуговицами старый потемневший от времени крестик. Верующий. Рядовой, кажется, заметив недоразумение и некую неприязнь на лице Вождя, стремительно спрятал измазанный в запёкшейся крови крестик.       Прокашлявшись, Советы решил первым начать разговор, ведь видит же — мальчишка боится.       —Что ж,рядовой...? —Страна сделал пару махов кистью, прося продолжить за него дальше, следовательно, называя свою фамилию.       —Смирнов, госпо-…       —Товарищ. Просто товарищ, —сил на то, чтобы злиться на глупого, и без того перепугавшегося человека у него не было. Есть проблемы по-важнее, — итак, рядовой Смирнов, что произошло?       —Мы подошли к мосту, —голос парнишки дрогнул, что не могло не напрячь страну, — а его эти, немцы, ну, подорвали, — Смирнов с каждым словом говорил всё тише, ведь понимает, что сейчас у всех нервотрёпка, а он в данный момент может попасть под горячую руку.       И правда, Союз, хоть и не со всей силы, но бьёт по столу кулаком. Тихо выругавшись, он снова обращает внимание на пришедшего Смирнова, спокойно, с потаённой яростью произнося:       —Как это «подорвали»? Мост разрушен? Откуда информация? Перевёрткин знает? Как это вообще, чёрт возьми, произошло?       Всё-таки, на последних словах он срывается на повешенные тона. Блядство. Мало того, что чуть ли не единственный вариант переправы был, скорее всего уничтожен, так он еще и проявил слабость. И перед кем? Перед каким-то рядовым.       —Т-товарищ командир сказал, что мы пойдём в наступление, мы пришли только-только к мосту, а его и подорвали! Но он не рухнул!       СССР на это лишь сильнее сжал зубы, чтобы не сорваться на невезучем парне, что стоял и внимательно следил за каждым намёком на ту или иную эмоцию на лице страны. Почему вообще именно он рассказывает такие неприятные новости?       —Позови-ка ко мне командира своего. Потом можешь быть свободен.       Отворачиваясь и снова садясь за стол, Союз слышит, как рядовой без промедления удаляется. Что ж, видать сегодня день будет не из лёгких.       Командир 79-го стрелкового корпуса генерал-майор Семён Никифорович Перевёрткин был ему хорошо знаком. Он и чекистом побыть успел, и в русско-финской учувствовал, и на Великой Отечественной с июня сорок первого, да в целом он показал себя прекрасным командиром на той же Смоленской наступательной операции и освобождении Смоленска, так в чем же проблема сейчас? Неужели нельзя было банально посоветоваться?       За дверью наконец послышалась тяжёлая поступь, и в помещение вошел сорокалетний повидавший жизнь мужчина, попутно поправляя стоячий воротник.       Не дожидаясь, когда командующий первым заговорит, Советский Союз начинает сразу с напряженных, повышенных тонов.       —Тебе своих погон не жаль или ты отличиться решил?       Он медленно поворачивается к генерал-майору, ставя повлажневшую от сырости карту на стол. СССР прекрасно знает, что сейчас ему ничего не ответят, а будут лишь выслушивать обвинения и терпеть. Придётся подтолкнуть к рассказу.       Делая тяжёлый вздох, Союз достаёт из заводского портсигара две папиросы и протягивает одну Перевёрткину, что сразу же принимает предложение не столько потому, что хочется перекурить, а скорее из-за уважения и хорошо скрываемого страха к собеседнику. Прикурив и себе, и Семёну Никифоровичу, страна делает затяжку и снова смотрит на карту.       —Мост сильно деформировался? —сизый дымок начал распространяться и теряться в тесном, не самом комфортном помещении, которое сразу наполнилось ароматом не самого качественного табака, что был немногим лучше махорки.       —Никак нет, мы даже сходу попытались перебраться, — командир встает напротив Вождя и, под взгляд, так и говорящий, что прекрасно уже понятно о провале перехода, начинает указывать на различные здания на карте. Побережье, южное, — нас обстреляли, здесь находятся огневые точки противника.       —Много жертв?       —Немало, — генерал-майор едва слышно вздыхает, медленно покуривая свою, возможно, последнюю папиросу.       —Почему я узнаю о попытке перехода уже после её провала? — СССР, чтобы не потерять самообладание снова, более глубоко затягивается и мысленно уже начинает составлять план дальнейших действий. Было бы замечательно самостоятельно рассмотреть повреждение моста, ведь, думается ему, никто не скажет на прямую серьёзность деформации.       —Я думал, что с несколькими стрелковыми полками получится прорваться, —Перевёрткин, после пригласительного жеста, усаживается на стул рядом.       —Индюк тоже думал, да в суп попал, — Советы поднимает взгляд на мужчину, прекрасно осознавая, что отступать и сдаваться рановато, а снимать с должности человека перед ним уже поздно, — Товарищ, вы же осознаёте, что как командира я вас терять не хочу? Вы должны понимать, что я вижу вас как героя, способного нанести последний удар по Берлину. Однако, — Союз встаёт на ноги и, потушив курево о до этого пустующую пепельницу, подходит к генерал-майору. Вздох. Убирает недокуренную папиросу портсигар и снова вздыхает, — Однако ещё один такой поступок, и вы не только будете разжалованы, но и с огромной вероятностью, пройдя через военный трибунал, конечно, попадете в штрафбат, вы это понимаете?       Рука с немой угрозой ложится на плечо Перевёрткина, от чего командир, нервно выдохнув дым, осторожно кивает, ведь сам прекрасно осознает, каково это — быть под военным судом.       —Замечательно, а теперь, будьте добры, проводите к мосту. Вам же уже хорошо известны и огневые, и смотровые точки фрицев, так что думаю проблем не будет.       Убрав руки за спину выученным и некогда ненавистным движением, страна отходит от мужчины.       —Докуривайте, товарищ, и мы пойдём,—кинув последний взгляд на карту, СССР сложил вчетверо её и убрал в верхний ящик, закидывая сверху ненужными бумагами.       —Стойте, вы действительно собираетесь пойти туда?! — генерал-майор, будто спохватившись, стремительно поднялся со стула, — Это крайне опасно и необдуманно!       —Я прекрасно это знаю, однако мне нужно самому увидеть местность, чтобы понять, на сколько опасно следующее сражение, — Советы перепроверяет спусковой крючок на своем стареньком пистолете ТТ. Убедившись, что всё порядке и пистолет не выстрелит в неудачный момент, страна снова смотрит на капитана, — Мне просто нужно оценить местность. Отправлять на разведку ребят, понимаете, не хочется. Вон, зашел ко мне один: серый-серый, уставший-уставший. Пусть они лучше отдохнут перед следующим боем и хорошенько подготовятся, я уверен, что ближайшие несколько дней будут очень насыщенными. —Похоже, генерал хотел было как-то возразить, но был грубо перебит, — Возможно даже, что следующий бой мы осуществим сегодня, прикажите готовиться пока мы будем в отходе.       Командир больше не решился противоречить и сдержанно кивнул. Уж лучше он умрёт от пули врага, чем от рук «народного освободителя», которому он так верно служит.       —Есть, — выдохнув и быстро докурив, Перевёрткин выходит, чтобы сообщить солдатам их задачу на ближайшее время. Нужно сделать это до того, как Вождь выйдет, дабы не заставлять ждать. Только он немного не успел, однако вряд-ли это на столько значительно.       —Ты кончил? Тогда можем наконец идти. —Союз, пробежавшись нечитаемым взглядом по солдатам в паре десятков метров от него, снова смотрит на майора, что всем сердцем надеется просто безопасно проводить к мосту, а не быть «убитым при случайных обстоятельствах во благо Родины». Ну, повезет, если просто убитым. Но лучше об этом не думать.       Ведя различными тропами и петлями, Командир довёл стану до пункта назначения без происшествий.       Советы сравнительно издалека осмотрев повреждения, вздохнул. Мост сильно опустился из-за чего образовались с двух сторон бетонные «стенки». Тяжело на глаз сказать, сколько примерно…       —Полтора в высоту и один в ширину. Плюс минус 10 сантиметров, — генерал, кажется, без проблем понял задумчивость СССР и не прогадал: страна благодарно кивнул.       —Чем стреляли? — Союз посмотрел на предположительно те самые огневые точки в попытке и без ответа угадать.       —Пулемёты и артиллерия.       —Ясно, —кажется, проблема была не настолько ужасна, как казалось, как думалось. Нужно будет снова поломать голову над картой. Было бы замечательно тратить боеприпасы по минимуму, хоть тут под боком и есть американцы, — Какие точки наиболее важны? Или не вышло уследить?       Перевёрткин, чуть подумав, указал на два здания. Замечательно. Их разгромить и дальше будет легче. Нужно немного продержаться.       На счастье командира, они вскоре вернулись в лагерь. Оба.       Солдаты, кажется во всю отдыхали, тратя отведённое им время: кто-то с товарищами что-то напевал, кто-то перевязывал раны как себе, так и сослуживцам, а кто-то, например тот же Смирнов, молился.       —Слых, Валерка, может ты там прекратишь нашёптывать? Это ж не сработает, как в такую глупость можно верить? — один из мужчин толкнул Смирнова в бок, тихо посмеиваясь, будто в шутку.       —А я верю. Родители верили, и я верить буду. Не нравится – оставьте меня в покое, — судя по раздражённому вздоху, парнишку докучают с этой темой не в первый раз.       —Верить он будет! — еще один подошедший солдат в голос засмеялся, от чего Валерий смутился, — Верить нужно в партию! А что твой Бог может?       —Давать надежду в лучшее будущее. Вы не верите, вот и не понимаете меня совсем…       Мужчины снова посмеялись с его слов, и один, кажется, решил допустимым добавить и свои пять копеек:       —Да уж, не всех верунов революция убила, а жаль…       Смирнов, похоже не выдержав такого позора, быстро скрылся в чаще под грубые шутки солдат.       —Товарищ Союз ССР? Вы в порядке? — страну словно окатили холодной водой, и, будто проснувшись, он посмотрел на Перевёрткина.       — Да, всё в порядке, задумался о ближайшем бое. Предлагаю обсудить под армейские сто грамм, — советы, не выслушав ответа, сразу пошел в землянку – всем видом показывает, что отказа не примет.       Спустя одну стопку крепкой водки и пары папирос, были наконец обозначены точки, по которым будет нанесён удар: Шлиффен-уфер и Кронпринцен-уфер.       Долгая, томительная тщательная подготовка и вот, наконец-то(!), русские были готовы вступить в бой, что обещал быть непростым, один из последних всё-таки. Народу было много, хоть они и были специально рассредоточены. Целый стрелковый корпус. Сейчас главное перебраться через мост, а там и подкрепление подоспеет.       До ужаса тихо, словно на кладбище.       В назначенный момент прогремели первые выстрелы. До этого колкая, дрожащая тишина наконец разбилась на крики, выстрелы и взрывы. Люди, все как один, ринулись на врага, да и их Вождь не отставал. А что, пусть он отсиживается, пока его люди умирают? Это дело лишь канцелярских крыс, вроде того же немца.       Прямо под боком проревел один из солдат, получивший пулю в ногу.       Чёрт.       Нельзя уходить в собственные мысли.       Солдату помогут, а ему сейчас нужно продвигаться дальше.       Союз огляделся: немцы даже не удосужились поменять огневые точки. Замечательно.       В груди отдалось глухой болью, которая с каждой секундой нарастала: люди умирают. Это видно и так. Камень моста окрасился в кроваво-чёрный, а душераздирающие крики раздавались отовсюду: ребята, что совсем недавно веселились и подшучивали над Смирновом, уже лежали разорванные: кто-то уже не дышал, а кто-то цеплялся за жизнь, но тщетно – слишком серьёзные ранения.       Сам Валерка, забыв про какой-либо страх, выхватил у погибшего автомат и пошел дальше.       Горечь горечью, а сражаться нужно. За Родину, за родителей, за будущее…       До последнего вздоха.       Темнеет. Наверное, если бы не война, то сейчас был бы атмосферный и тихий весенний вечер, но увы.       Сказать «тихий» язык не повернётся, на самом деле. Отовсюду разносились взрывы, крики и выстрелы.       Вскоре послышался грохот родных пушек.       Наконец-то.       Союз потерял счёт времени. Кажется, уже была глубокая ночь. Для него не было никакой разницы, а вот солдаты начали уставать и физически, и морально.       Патроны у некоторых начали заканчиваться. Благо хоть штыки были, и на том спасибо. И хоть против пулемётов это было такое себе оружие, но в ближнем бою в самый раз.       Тело в чёрной военной одежде упало наземь с продырявленной грудной клеткой. Он еще не был мёртв, стоило бы добить, что Советы и сделал, пуская пулю в голову фрицу.       Рядовой со штыком в рукахблагодарнозакивал, ведь самостоятельно убить не так просто. Пускай не в первый раз, всё равно сложно, тем более знакомому нам Смирнову.       Хлопок.       Вдруг мир резко размылся. Писк, противный писк в ушах, что отдавался острой болью в перепонках и адским головокружением. Ноги сами собой подкашивались, в особенности левая. Ох, левая сейчас просто горела. Будто в костёр наступил! Судя по глухому удару в правом боку, он упал. Вестибулярный аппарат так же отказывался работать, как и в принципе остальное тело. Наконец хоть немного восстановилось зрение и можно было как-то понять, пускай и понимать тут нечего – Союза оглушило, но чем?       Страна медленно осматривается. Черт, слишком быстро, картинка перед глазами снова смылилась.       Всё словно в замедленной съёмке: вот его люди, вот немцы, вот прямо рядом с ним кровь, несколькоизуродованных от осколков трупов.       Осколков?       Союз переводит взгляд на горящую от боли конечность.       Блядь.       Штанина быларазорванна, как и мягкие ткани. Тряпье уже пропиталось тёмной венозной кровью, стекавшей вниз тоненькими ручейками. Из-за мяса и жировой прослойки даже виднелась белёсая кость. Надо бы достать осколки, что даже сейчас разрывали плоть, но на данный момент он самостоятельно даже кровь остановить не может, как тут оперировать самого себя?       Кажется, ему кто-то что-то кричал, но раненный не слышал. Кто это был? Капитан дивизии? Корпуса? Полковник? Этих вопросов для Союза не существовало: был лишь звон, звон, звон…       Неизвестно,как долго он так пролежал, куда делся кричавший человек, да в целом был ли он вообще, но писк уменьшился, и развалившееся здание на южном побережье с громом напомнило – расслабляться рано.       Вскоре к нему подползла санитарка. Остановив кровотечение, она хотела было тащить страну на себе, но получила уверенный отказ – СССР не мог покинуть поле боя. Не мог и всё тут.       Солдаты, пока вождь «находился в астрале», успели далеко пройти. Точным артиллерийскими выстрелами уже были уничтожены главные огневые точки нацистов. Осталось совсем немного, нельзя останавливаться!       Осторожно опираясь о «заборчик» моста, Советы встал на одну ногу и снова огляделся. Велась мощная перестрелка. В пользу русских, разумеется.       Нужно вливаться. Тут ещё остались нацистские батареи.       Союз, уверенно вставая на раненную ногу, пошагал в самую гущу событий. Хромота подводила, но потерпеть нужно. Каждый шаг волной распространял боль с ноги по всему телу. От боли кружилась голова и чуть потряхивало, однако нужно идти дальше.       Нужно сражаться.       Уставшие немцы отступали, сдавались, даже, кажется, получилось взять в плен кого-то из офицеров Фюрера.       Превосходно. Нужно будет разговорить его, когда бой закончится.       Пулемётная очередь прекратилась.       Пулемётчик мертв.       Замечательно.       Солдаты сто пятидесятой и сто семидесятой стрелковых дивизий ступили на южное побережье, постепенно подавляя остатки немецких солдат.       Светает. На удивление ясное небо оповещало о начале нового, возможно более насыщенного дня.       Выстрелы начали затихать и совсем скоро сошли на нет.       Сражение окончено.