Музыка Юджина

«Рыжие дома» – так называли между собой тот уголок микрорайона. Вероятно, когда-то построенные на краю города трёхэтажные «панельки» и отличались ярким оттенком стен, однако теперь смотрелись они тусклыми, неприглядными – серо-бурыми. Ближе к центру вдоль тротуаров тянулись вереницы фонарей и манили к себе яркие витрины допоздна открытых магазинов. Здесь, у «рыжих», не было ни фонарей, ни тротуаров, покрытых новеньким асфальтом. А до круглосуточной «Пятёрочки», у стеклянных дверей которой днём кучковались бабули в старомодных пальто и вязаных шапках, а вечером тусила молодёжь, ещё поди добреди по раскисшему пустырю, на котором одно время начали строить торговый комплекс, да забросили – непонятно, что им помешало. Не так давно, правда, снова началась какая-то движуха. Старшая по дому – грузная громкоголосая тётка – собрала во дворе жильцов послушать, как лощёный пузан (то ли депутат, то ли инвестор) обещает выстроить на пустыре спортивно-творческий центр для детей и молодёжи. Так красиво дядька всё это расписывал, что ученик одиннадцатого класса Лёха Кныш, в последнее время ко всему происходящему равнодушный, проникся. И впрямь – здорово, если бы так. Зал с тренажёрами, кинотеатр, кафешка – заманчиво звучало. Это вам не крыльцо «Пятёрочки»! Но главное, что его зацепило, – творческое направление. В планах пузана были изостудия, молодёжный театр, бальные и современные танцы, музыка… Музыка! Наверняка новому центру понадобился бы кто-то молодой и перспективный по классу гитары, и тогда… тогда в город вернулся бы Юджин! Евгений Валентинович Стрижевский, по мнению директора музыкальной школы, совершенно не умел работать с детьми. Он развёл неформальную атмосферу и панибратство, позволял ученикам являться на занятия в джинсах с дырявыми коленками, а сам щеголял в аудитории металлическими браслетами-цепочками на загорелых запястьях и совершенно непедагогичной причёской с бритыми висками и крашеной длинной чёлкой. А ещё (о ужас!) он создал в стенах учебного заведения с классическими традициями рок-группу с попирающим все основы названием «Песни на костях». На самом деле никакой «бесовщины» в этом не было – всего лишь напоминание о старых временах без интернета, когда модную музыку каким-то образом «скачивали» на снимки переломанных рук и ног из рентгеновского кабинета. Конечно, сам Евгений Валентинович (язык не поворачивался назвать молодого преподавателя многосложным именем с отчеством, а вот короткое и звучное, на иностранный манер, прозвище Юджин – в самый раз!) не застал тех времён, а вот у его отца хранилась целая коллекция «костяной» рок-музыки. Об отцовских записях Юджин рассказывал Кнышу не на занятиях, а когда после урока шёл рядом с ним через пустырь от музыкалки до дома. До Кнышева «рыжего» дома, сам жил в другой стороне. Поначалу парень думал, что преподавателю по пути – может, друзья у него по соседству или девушка. Потом уже понял: никакой девушки нет, Юджину интересен сам Кныш. Приятно ему, что парень слушает, затаив дыхание, его бесконечные истории о рок-музыкантах. Любопытно и то, что тот сам рассказывает. А Кныш делился с молодым учителем своими размышлениями обо всём на свете. Признался даже, как бывает жутко ему шагать в темноте по пустырю или оставаться одному в квартире, когда мать уходит на ночное дежурство в больницу. То самое тоскливое «у-у-у» он услышал впервые не на пустыре даже, а совсем рядом с «рыжими» домами. Ни с кем из приятелей не говорил об этом – боялся: высмеют или подумают, что совсем Кныш поехал кукухой. Маме, правда, сболтнул, но она отмахнулась: – Не выдумывай! Наверное, это бездомные собаки. Можно подумать, он не отличит пёсий вой от этого голоса – заунывного и как будто какого-то… нездешнего, что ли. А ещё он видел движущиеся огоньки над крышей, будто два жёлтых глаза. – Одно из двух: твоё «у-у-у» либо летает, либо выше трёхэтажного дома, – задумчиво проговорил тогда Юджин. Он на удивление серьёзно отнёсся к рассказу своего ученика. – В любом случае, это что-то мистическое. Знаешь что? Если тебе удастся разглядеть его, непременно сообщи мне. Может быть, я напишу о нём новую песню. То, что сочинял Юджин, школьная рок-группа «Песни на костях» не исполняла. Учитель, не по-взрослому смущаясь, говорил, что не так талантлив, как музыканты «Битлз» или «Куин», а тексты у него так и вовсе слабые. Кныш на это недоверчиво хмыкал. Никакие не слабые! Стихи о любви и смерти – непривычные, не похожие ни на что из того, что он слышал или читал раньше, вызывали печаль и завораживали. Отчаяние и одиночество сквозили в них, почти как в том нездешнем вое странного существа. Кныш пообещал, что непременно расхрабрится и понаблюдает за источником воя, постарается разглядеть что-либо. Но летом это не удалось – на все каникулы пришлось уехать в деревню к деду с бабкой: старикам требовалась помощь с огородом и козами, а великовозрастному «ребёнку», как решила мать, – свежий воздух и витамины с грядки перед решающим выпускным классом. В сентябре, вернувшись, Кныш узнал, что Евгений Валентинович из музыкальной школы уволился и из города уехал. С гитаристами теперь занималась степенная и дородная Людмила Львовна, гордо носившая впереди себя массивный бюст и заявлявшая, что воспитала не одно поколение отличных балалаечников. Доводить до идеального звучания на гитарных струнах однообразную мелодию «Светит месяц, светит ясный» Кнышу быстро надоело. Месяц ненастоящим, ёлочным, представлялся вырезанным из фольги от шоколада, и очень хотелось сорвать его с тёмно-тканевых небес, смять в кулаке и засветить этим комком в недовольное лицо Людмилы Львовны. Занятия музыкой без Юджина не имели смысла, и Кныш бросил музыкалку без сожаления. Матери объяснил, что хочет больше времени уделять подготовке к ЕГЭ. Она вздохнула и сделала вид, будто поверила. Юджин, как выяснилось, жил теперь в Питере, играл на электрогитаре в небольшом и не очень известном клубе. Кныш разыскал его новый аккаунт и добавился в друзья, но написать не решался – казалось, что не о чем. Однако одну из песен Юджина о любви и смерти, запись которой музыкант выложил на свою стену, скачал в телефон и слушал почти постоянно. Знал наизусть и всё равно прокручивал запись много раз подряд. Вот и сейчас всё та же мелодия звучала в его наушниках. Кныш шагал через пустырь, возвращаясь с тусы у «Пятёрочки». Иногда это было нужно – глотнуть тепловатого пива из пошедшей по кругу «полторашки», поржать с пацанами над видосами из «тик-тока», послушать модный рэпчик. Попытаться быть «как все», сделать вид, что вовсе не ты – тот чувак, что тоскует по прогулкам с учителем музыки, вспоминает его тонкие, но сильные пальцы на струнах гитары и движение, которым он откидывал чёлку со лба. Себя не обманешь. Кныш даже не услышал сначала знакомого «у-у-у». Всё его внимание было поглощено музыкой. Сообразил, что происходит странное, уже когда его ноги оторвались от покрытой грязным снегом земли. Ахнуть не успел – его быстро и аккуратно подняли на высоту трёх этажей. Наверное, он мог заглянуть в своё окно. Только зачем? Парень осмотрелся – и чуть не выронил из дрогнувших рук мобильник. Сидел он, словно на жёсткой скамейке, свесив ноги в спортивных штанах и поношенных кроссовках, на огромной костяной ладони. Вторая длиннопалая ручища придерживала его за плечи. Гигантский череп наклонился к нему, в пустых глазницах мерцал жёлтый огонь, будто внутри, как в хэллоуиновской выдолбленной тыкве, горела свеча. Знакомое и теперь весьма громкое «у-у-у» раздалось над самым ухом, из которого вывалился и закачался на тонком проводе наушник. Кныш не заорал исключительно оттого, что горло перехватило. Почему-то вспомнил значение своей фамилии – белорусский круглый пирожок с дыркой. Вот таким пухлым хлебушком он себя и ощутил вблизи готовых разомкнуться и сомкнуться вновь, клацнув зубищами, челюстей. Приятного аппетита, таинственный гость! Теперь уж точно он никогда не расскажет Юджину о происхождении мистического воя. А жаль – тот бы оценил. Тоскующий громадный скелет на подтаявшем снегу городской окраины – чем не тема для песни. Но, кажется, жрать Кныша не собирались. Скелет протянул своё «у-у-у» и, как показалось парню, кивнул на телефон. – Музыка? – догадался Кныш. – Понравилась? Череп закивал, тяжело покачиваясь на похрустывающих позвонках. – Красиво, да? Это песня о любви и смерти, её сочинил мой… друг. Кныш дрожащими руками снова нажал на воспроизведение, прибавив громкость. Печальная мелодия поплыла над крышами трёхэтажек. Скелет склонил череп на бок, прислушиваясь. Песню пришлось прокрутить раз пятнадцать, прежде чем костяной меломан решил опустить вконец окоченевшего на ледяном ветру парня. Аккуратно поставил его у подъезда «рыжего» дома и пошагал, тяжело переставляя большие ступни, прочь. – Можно я тебя сфоткаю? – запоздало крикнул вслед удаляющемуся скелету Кныш. Тот замер, обернулся и отрицательно качнул головой. Ну, нет – так нет. Юджин поверит и без фото, теперь Кныш точно напишет ему – есть повод! Вернувшись домой, парень распахнул балконную дверь. Ворвавшееся вместе с сырым холодным воздухом «у-у-у» в ночной тишине звучало теперь как-то по-иному. Похоже, скелет пытался напеть понравившуюся мелодию.