Ночь поминального плача

Альтаир проходил мимо стен измазанных зелёными пятнами, их так много. Октябрь постарался на славу, замазав все обсуждения и упоминания о нем. Их стало больно много из-за предупреждения? Он чувствует себя каким-то поводом для разговоров, а не человеком, даже не чудищем. Интересно, седьмая обратиться в скорбь? Хоть кто-то, кроме Вереска станет оплакивать его смерть может быть даже для виду. Он же был Вороном. Закроют ли стайную для посетителей на это время? помянут ли общим кругом? Стоит ли он хоть немного большего, чем двадцать минут завываний перед серым фото? На самом деле это не было таким важным. Мёртвым все равно на такие вещи, любить и уважать нужно, пока человек ещё жив, а Альтаира… его уже и существовать не будет. Его и сейчас это не особо волнуют такие вещи, хотя он еще существует. Скорее всего это пробуждает детское любопытство о том, сколько он стоит. Звёздный мальчишка останавливается у перекрестка. Тут ничего не было тронуто его рукой. Он тащит из кармана ручку, намереваясь тоже оставить подпись об этом, как и многие другие обитатели серого дома. “о мертвых либо хорошо, либо ничего” Взглянув на результат юноша только хмыкнул, да дальше отправился в путь. У него последний проход. Нужно посмотреть все, что он помнит сейчас и помнил ранее. Да, Альтаир подходил к своей кончине ответственно, с расстановкой. Присаживается на корточки у стены, смотря в самый низ. на надпись, с замазанными кусками. “внимание! костры жечь под ... повторяю! костры жечь только под ...” Даже смешно становится, его первая надпись, и его же в ней замазали. Даже обидно как-то. спрятали звездное небо, но зато честно. В куче краски не было его будто бы никогда. Чего и хотелось Все наладится, всё встанет на свои места, словно этих дней не существовало. Словно его в этих днях не существовало. Его не существовало тогда, когда.. Когда ОН выходил во двор, ежась от осеннего холода. В десятой нельзя было курить, поэтому вы всегда могли найти его сидящим у порога или под деревом, в зависимости от того, как ветер дул. И в один из вечеров ветер переменился, и из-под дерева пришлось уйти к крыльцу, где сидели трое, двое из которых стали его мутным будущим. Он сидел, рассказывая единокровному о чем-то до глупого умном и важном, впервые тогда чувствуя себя с теми, с кем должен быть. До странного тепло и спокойно, отхлебывая вкусный кофе и смеясь над какими-то шутками, которые уже у не помнит. Его не существовало тогда, когда… Когда он сбежал от прошлого вожака к более приятной компании вечера. Они сидели, говоря сначала обо всем и ни о чем. а потом что-то перевернулось. Он держал пожилое дитя в своих объятиях, умоляя старые стены и доски пола о том, чтобы забрать его печали и слезы, укачивая, согревая и давая обещание о том, что он никуда не уйдет, что останется в этом месте, хоть умрет, но останется, что ему все равно на его грехи, так и было. Он был готов разделить их и идти вместе, бежать со всех ног услышав одинокий всхлип, и никогда больше не оставить в одиночестве, пока сам не прогонит. Его не существовало тогда, когда… Когда он сидел на ночи сказок, упиваясь чужими речами и смехом. Было так до странного весело и хорошо. Место пернатого безбожника за столом воронов. Это место всегда предназначалось ему, даже не встречая вопросы от тогда еще незнакомых будущих состайников, потому что он должен был сидеть там, слушать песни восторженным ребенком распахивая глаза. Его не существовало тогда, когда.. Когда он в удушливых рыданиях возвращался туда, где ему были рады, оттуда, где никогда не были. Скорбящий и боязливый ребенок, которому дали одежку, приют и пищу, которого защитили от своих же, сделав их навсегда чужими, обогрели воронью кровь в смольных крыльях, ободрили,и сказали вещи собирать скорее. Его не существовало тогда, когда.. Всегда? стоит ли вспоминать дальше? Стоит ли думать о погоне за чужой любовью? Он бежал, сбивал ноги в кровь, задыхался и бежал. Нагнав их он всегда получал то, чего желал. И вот тогда он получил то, чем больше всего дорожил. Он получил своих людей, но цена оказалась непомерной. Он не смог бежать с ними дальше, а они не притормозили, не остановились, не обернулись, не взяли под руки, чтобы тащить за собой. Альт заворачивает в спуск к бессейну. Хорошее место, исполнившееся кровавыми перьями прошлых лет, оборванными или оконченными судьбами родственных душ, которых он не ведал. А они о нем ведали? Следили ли те птицы за ним? Понравилась ли им эта история? Он осаживается на край. Свесив ноги, да закурив последнюю сигарету тихо смотрит на остатки давно протухшей воды и следы почерневшей от времени крови, настолько давней, что металлом уже и не пахло, а никто и не собирался отмыт Птичье Кладбище. - Люди пишут письма перед смертью. Прощаются с теми кого любили и кем дорожили в своих пусть и прогнивших душах… Писал бы он кому-то письма в этом доме? Вероятнее всего ответ был бы положительный, но вот кому… Грибочек. Наверное, я был слишком жесток к тебе. любовь штука сложная и тяжелая, а ты слишком для нее хорошая и светлая. Я совсем не такой, и в последний разговор, мне не было злобно до тебя. Даже на каплю мне было по-своему тепло. Возможно, будь все хоть бы чуть иначе, я бы дорожил тобой. Возможно, говори мы чуть больше, я бы любил тебя. Возможно, я бы не пугал тебя так, как этот мир. Глупый и жестокий, неправильный даже в том, что губил такого чудного человека в этом доме. Прости меня за крик и злость и спасибо тебе за свисток. Я заберу его с собой. Нежить. Ну здравствуй несущий благородное имя матери. Прости, что все на тебя сваливаю, но теперь тебе в одиночку за гнездом смотреть. Да, тяжко будет, но до меня же мог, а значит и сейчас справишься. Ты в этом крут. При тебе все сыты, напоены. Я буду скучать по твоим обедам, если будет где скучать. Там, на той стороне, если и она есть, потому что в жизни ничего вкуснее не было, чем твои блинчики и кофе, особенно когда в горле от слез тошно, а ты тарелку ставишь. Знаешь, в те моменты как-то менее горько становилось. Спасибо за это. Аконит. странно, наверное, и о тебе вспомнить. но мне чуть жаль что ты боялся меня. или что я пугал тебя. хотя много кого пугаю. суть у меня, чудища, такая. но тут мне немного жаль. и волосы твои тоже жаль. красивые были, мне нравились. ты ешь побольше, спи хорошо. и говори. они тебя обязательно услышат, пусть ты думаешь что и нет. но только попытайся. они обязательно услышат. Антарес. Прости, что все вышло вот так глупо. Ты верно будешь говорить, что я дурак совсем, глупый мальчишка, скажешь о том, что позабыл о тебе, не поговорил, не увидел напоследок, и верно разозлишься, но главное, чтобы не на себя. Слишком много злобы в тебе к отражению в зеркале теплится. Всегда хотел сказать тебе, что ты не виноват. Ты никогда не был виноват в чем-то. Я уже давно не виню тебя ни в чем и не собирался более. Всегда хотел сказать что не пугают меня ни твои брови хмурые, ни глаза до умов чужих зоркие, ни руки тяжелые. Спасибо за то, что имя дал, которое позором не крестит, что не смотря на эту детскую глупость, ты все равно вытерпел меня, что чему-то научил и за краткие мгновения успел что-то дать. Ты был важен, даже если кажется что не так. Ты ведь знаешь, у нас всегда так. Черт поймешь, что любим. Но я любил, и сожалею часто о том, что не давал об этом тебе знать так, как стоило бы в самом деле. Паук. Хромой старик, у которого в рукаве все сокровища Соломона спрятаны. Знаешь, ты был на удивление теплым и заботливым. Был ли я для тебя просто птенцом? Наверное нет. Наверное да, но я помню, как раздавая кусочки себя, обязательно отдал и тебе. Помню, как мог доверить тебе сохранить, что угодно, трость это, ну или я сам. Именно ты всегда словом меня от трусости отрезал, толкал на несколько самых важных шагов, и не столь важно, были они вперед или назад. Я благодарен, и верен твоей доброте. Что бы ты не сказал я знаю, ты не навредишь нам. И тогда, когда весь дом думал о продаже твоего любимого, я знал, такие теплые руки этого не сделают. Я знал, что твоя любовь стоит дороже всех твоих сокровищ, и я знаю сейчас, что прожив все эти годы ты смог принять мой поступок. Я благодарен тебе за то, что ты наверняка проводил меня со своей спокойной теплотой. Быть может я стану просто еще одним мертвецом и пустой кроватью, быть может теперь мое имя ты никогда не вспомнишь, но сидя здесь я вспомню твое среди остальных. Денеб. Моя принцесса. Маленькая, чудная звездочка, теплый свет среди ледяных гигантов. Мне так жаль, что я оставлю тебя совсем одну в месте, где больше никого нет, но ты же у меня такая потрясающая девочка. Ты сильная, смелая и умная, ты самая яркая звезда летнего неба. Лето я не люблю, а тебя полюбил всей своей душой. Жалкой, пустой и черной как ночное небо без луны, жестокой к другим, но не к тебе. Я знаю, ты лучше всех нас. потому что ты была для меня особенной с самого первого дня. Прости своего глупого крестного, он хотел бы для тебя лучшей жизни. Сириус. Глупо к тебе обращаться наверное, но считай, что мертвец к мертвецу. Так ведь можно? Да плевать, нам с тобой всегда было всё равно, как можно, а как нельзя. Я так на тебя, поганец, зол, ты ушел, сдался, сошел с финишной прямой, но еще более зол на себя. Возможно, если бы я был там, если бы я был рядом ты бы бежал дальше. Я так до странного любил тебя, как отец любит неразумное дитя и гордился так, как отец гордится, когда неразумное дитя становится умным и статным. Ты был потрясающим, и как бы я не искал для тебя замену никто тобой не станет. Ты мой бесконечно разлившийся Нил, моя самая близкая звезда, мое отчуждение, моя боль и моя отрада. Я потерял тебя и сейчас подведу вновь. Мне бесконечно жаль, но ты уже не простишь меня. Кисть. Знаешь, ты все-таки женщина потрясающая. С тобой я чувствовал себя таким живым. Мы делали странные, и глупые вещи, гавкались шутя. Знаешь, а ведь тепло сердцу от одного твоего вида. Ты принимала меня любым, ворчала, ругала, гнала, но в итоге пришла лишь от того, что беспокоилась, пришла чтобы не дать мне утонуть. Я не схватился за протянутую тобой руку, прости. Прости мне мой эгоизм и глупость, но я ценил то, что ты пришла, что ты смотрела на меня так, как смотрят на старого друга. Я всегда буду смотреть на тебя так же. Прости, что больше ничего мы с тобой не сделаем, прости, что оставляю тебя пить в одиночестве. Я слабый мальчишка, а ты сильная женщина. Вереск. Нашел по кому плакать, тоже мне. По подлецу и разгильдяю, но знаю, для тебя я никогда не был таким. Для тебя я не был чудищем, не был монстром, не был ублюдком. Я был для тебя старшим братом, пускай самодуром, пускай дураком, но любящим и твоим. Ты был для меня большим, чем казалось, большим, чем соломинкой утопающего. Ты был моей розовой весной, пускай цветы и зачернили, хотя мне было так плевать. Я мог выдохнуть с тобой, мог быть сильным, слабым, здоровым, больным, веселым, грустным, спокойным или злым, тебе было все равно, главное, что мог быть, и я это так беззаветно ценил. Ценил так же , как любил тебя. Твои теплые руки принесли мой единственный покой, твои ласковые речи дали мне дом, ты сам стал моим домом. моим приютом и тихой гаванью. Когда все вокруг далеко, один ты близко потому, что ты был готов замедлить шаг,да хоть остановиться, но не оставить меня в одиночестве. Жаль, что я ничего не мог дать тебе взамен. Каждый день я желал того, чтобы моя пустота не заморозила твою улыбку, но ты грел меня. Под ветром и криками, когда я противился или рычал ты подобрал меня, словно уличного котенка, промерзшего и брошенного, каких по весне во дворах много. В тот день ты выбрал самого драчливого и облезлого кота. Я люблю тебя. Прости меня и не плачь горько. Забудь обо мне. Я не стою даже одной слезинки столь прекрасного человека. Никто не стоит тебя. Вдова. Здравствуй, моя гроза хмурая. Моя буря. Мое сердце. Вот я пред тобой, мальчишка глупый. Перед тобой прощание его. Его последний росчерк. Я сделал так много, но этого все равно было мало. Сорви я тебе все звезды с неба, собери все твои любимые цветы с этой гнилой планеты так все равно было недостаточно. Я был бы готов положить к твоим ногам весь мир, и было всё равно, что он тебе не нужен. Ты для меня загадка. Я любил тебя и люблю так, как никто никого любить не может. Люблю пуще, чем кто либо, когда либо. И все в тебе сердцу моему мило. Начни мы все сначала, так я повторил бы каждый свой шаг, я бы добивался тебя снова и снова, потому, что ты стоишь этого. Стоишь ночных стихов, комплиментов. Ты стоишь бессонных ночей и сбитых ног. Ты стоишь заблудшей души и любви горькой. Ты заслуживаешь все на свете и я тебя никогда достойным не буду. Никто не будет. Все же, пусть я такой. жестокий, смешной, ненужный, потерянный, но стою я перед тобой, мальчишка глупый, вовеки твой, безмерно любящий, безмерно скучающий мальчишка. Гарь. Тварь я дрожащая, иль право имею? Право на то, чтобы перед смертью тебя помянуть в последний день Помпеи. Он не был тогда, но есть сейчас. Я поминаю тебя, братец, в последний раз и называю так в последний. Прошли мы странный путь, ну или только я прошел. Ходил вкруг тебя, а ты тешился. Я не знаю... Ты всегда казался мне понятным, одинаковым, но перестал понимать себя. И тогда, когда же когда я тебя не понял… Глупо как-то. В прошлый раз тут, я закрывал глаза думая о том, чтобы ты не винил себя, не терзал, но сейчас не придется. Ты не придешь на мои поминки и слез не прольешь. Я тебе чужой, сердцу твоему не милый, и кровь у нас теперь разная. Я жалкий и пустой, да и дальше идти не смогу, а назад не поверну никогда. Я обещал тебе, обещал, что никогда не уйду, и я останусь. Останусь в старых кирпичах и плитке. Ты не подумаешь обо мне, ты меня не вспомнишь, я тебе ненужный, я тебе никто, но ты мне все ж остался кем-то. Я не извиняюсь лишь перед тобой, потому что смерть моя твое сердце не тронет, и тебя не коснется. Я виновен, а ты прав. Я слишком жалок. Уставший Ворон в голове своей писал эти письма. Писал он их в голове сидя на краю, но не выходят с мыслей в мир. Оставить буквы, так это все равно что оставить себя. Он исчезнет, исчезнет как затушенная сигарета, как капли крови, что с вен насеченных льются, и в один день, когда его койку будут занимать, птенец спросит-« а кто тут жил до него?» Ему и ответят. - да так. Был один… Щелчок открывающегося ножа, болезненный вздох, оглушительный звон метала о плитку. Вот оно. Дверь поддается с тихим скрипом, Вдова пересекает пространство в несколько неторопливых шагов. присаживается прямо возле чужой головы, безучастно рассматривая трясущегося в предсмертной агонии парня, ну а после обводит взглядом пошарпанный бассейн. - я знала, что ты придешь сюда. - в ответ лишь хриплое бульканье и стоны. - больно тебе? мне тоже больно. - и смотрит зло, колюче, прямо в чужие глаза. ошибка, большая ошибка. Как можно злиться, когда смотрит так? Как можно злиться, когда даже в последние секунды смотрит на нее? Не знает. Приподнимает затылок чужой, подкладывая под него свои колени, и нависает над юношей, пряча от мечущегося взгляда протекающую крышу бассейна. - тш. тихо, не бойся. - холодные ладони на щеках пока еще теплых. гладят, баюкают, в паутину слов и касаний ловят. - ну что ты так, что ты? я же рядом. Всё будет хорошо. - только вот терпеть мочи никакой. Задирает голову, чтобы не дать парнишке увидеть перекошенное болью лицо. Рот, искривленный в немом крике и мокрые от слез щеки, но долго не может, вновь к нему нагибается, льнет, волосы перебирает. Последние крохи дыхания ловит пальцами. - засыпай, Альтаир. Любовь моя, засыпай. Утром все будет хорошо. - улыбка не здоровая, вымученная лишь добавляет кровавых трещинок искусанным губам, но она старается. Пусть запомнит ее такой. - а давай мы с тобой завтра сходим на чердак, да? - сама себе кивает, стирая с мальчишечьих собственные слезы, что жгутся хуже яда. - возьмем вина в кофейнике, поднимемся на чердак, кальян раскурим. Побудем вместе, только вдвоем, да? - тишина и хрипы стихающие ее ответ, а большего и не ждет. - засыпай. Словно завороженная наблюдает за тем, как покидает жизнь черные омуты, затягивая их смертной пеленой. До последнего смотрел, до последнего видел ее. - ты только. - всхлипывает совсем как маленькая, слезами горючими обливаясь. - проснись, ладно? Просит снова, снова на коленях стоит. Перед ним или перед богом самим, не знает. - вернись. хоть трупом ходячим, хоть рабом этой коробки вернись только, ладно? обещай мне. Скулеж жалкий отражается от стен, разбиваясь тысячами осколков слез о дешевую плитку. У Вдовы мокрые рукава, ладони. Лицо Альтаира в прозрачных каплях, а они все не останавливаются, текут и текут. По жизни прошлой, счастливой. По одной сигарете на двоих и тому, как дымилась на столе кружка свежесваренного кофе, стоило ей только продрать глаза. По любви и нежности, ласке и заботе. Да, пусть иной, пусть неправильной, пусть не такой, как у всех. но сердцу родной и близкой. Так не будет никогда и ни у кого, потому что никто не Он. Да и никем даже близким к Нему не стать. Тоскливый вдовий плач сотрясает стены, несется по коридорам, достигая самого гнезда. Услышьте, вороны, плач старой паучихи. Услышьте и обратитесь в траур. Ночь поминального плача началась