Нас трое

— Ты помнишь? Куколка смотрела на меня своими немигающими глазами-фонариками. А я смотрел на нее своими, мы едва освещали друг друга, и слабый зеленый свет, озарявший наши бледные лица, соединялся, словно мы связаны. — Помню, — ответил я глухо. Куколка слабо улыбнулась. Пришитые к ее щекам тряпичные румяна пошли рябью от мимики на лице. Она не позволяла себе слишком широко растягивать рот или открывать его, но могла выражать свои чувства. И я мог. Но Некто не мог. Я задержался на железном нимбе, прикрученном к ее светловолосой голове, прежде чем отвести взгляд. Я не признавался ей, и никогда не признаюсь, но мне больно смотреть на нее. Ведь за ее спиной, через разрезы в розовом платье, торчали остатки крыльев. Истерзанные, потрепанные, но еще оперенные, которые она поглаживала каждый раз, когда ее одолевала грусть. У нее осталась часть себя. Мастер пощадил ее, потому что она красивая. Потому что за то, чтобы посмотреть на Куколку, платили гораздо больше. Но наши с Некто крылья отрезали. Вырвали из спины и зашили раны, оставив на лопатках некрасивые шрамы. Поэтому мы с Некто забывали. Я посмотрел на него. Он сжался в самом углу нашей крошечной детской комнаты, заполненной старыми, выцветшими игрушками. Сидел, обняв колени руками, тонкими пальцами теребя один из блеклых помпонов на своем изношенном костюме шута. Некто хотел спрятаться. Некто хотел забыть, чтобы воспоминания не мучили его. Но, как Куколка не позволяет мне, я не разрешаю забыть ему. — Позови его, — ласково сказала Куколка, — давайте поиграем? Она мягко коснулась маленькой ручкой разноцветных стеклянных шариков, разбросанных между нами в нарисованном мелом кругу. Когда мы играли, мы подбрасывали один шарик, и пока он взлетал и падал вниз, мы хватали другой, чтобы снова его поймать. Куколка играла, чтобы помнить. Я играл, чтобы Куколке не было одиноко. А Некто сидел рядом и сжимал рукой мое плечо. Он не мог играть. Он не видел шариков. Но он не мешал мне. Для этой игры нужна только одна рука, а второй у меня уже давно не было. Когда мы играли, иногда я отводил взгляд и придумывал, что рука на моем плече — моя. Что я целый. — Хорошо, — сказал я и, помогая себе рукой, подполз к Некто. Я не мог ходить, только прыгать, ведь одна моя нога значительно тяжелее и длиннее другой. Она сделана из металла, чтобы во мне была изюминка. Если бы я решил прыгнуть, то разбудил бы мастера, и тогда он бы вовсе забрал ее у меня. Зрители смеются, когда я прыгаю. Но даже если я еще помнил, что создан для счастливых улыбок, мне не нравился их смех. Он другой. Он звучал насмешливо и некрасиво вместе с тычущими в меня пальцами. Каждый раз, когда я слышал его, мне хотелось закрыть уши. Один раз я так и сделал. Но зрители засмеялись еще усерднее, потому что у меня только одна рука. Я не мог спрятать сразу два уха. — Я здесь, — как можно тише прошептал я, и опустил голову на плечо Некто. Он вздрогнул, словно вспомнил, что не один. Длинные пальцы отцепились от пушистой пуговки, и его рука дотронулась до моей щеки. Я медленно выдохнул, ощутив его теплое прикосновение. Я никогда не вздыхал, когда меня трогали мастер или Куколка. Одних прикосновений я боялся, другим не придавал значения. Но Некто я чувствовал. Каждый оттенок его эмоций читался через мягкие подушечки пальцев, все мои чувства обострялись, и я стремился к грустной нежности, которой он окутывал меня, стоило оказаться рядом. Некто не мог говорить. Не мог улыбаться. У него нет ни лица, ни головы. На ее месте у Некто круг из стекла, светящийся, как ночник. Но я помню. Помню, когда впервые увидел его испуганное, бледное лицо. Когда умудрился успокоить его через толстые прутья клетки, как когда-то меня успокоила Куколка. Я был искренне рад прыгать перед ним на механической ноге, изображая то чучело, то аиста, притворяясь, что вот-вот упаду. И его искренний и звонкий смех, первый и последний, осчастливил меня. Я шутил и паясничал, только бы не потерять искру в его больших, зеленых глазах. В холодном подвале они напоминали мне о сочной траве, а светлые, практически белые волосы — о солнце, что светит сквозь облака. Его крылья казались совсем маленькими, гораздо меньше, чем некогда были мои. Он однажды спросил, где мои крылья. А я засмеялся, что с такой шикарной ногой они и не нужны вовсе. Когда ему вновь становилось страшно, я заверял его, что все будет хорошо. А мастер забрал его голову. Спрятал в стеклянном шаре, заполнив его молочной, слабо светящейся жидкостью. Мастер творил, а я слышал, как Некто захлебывался. Видел, как лихорадочно хватался связанными руками за воздух, как дергалось его маленькое тело и скручивались пальцы ног. Он страдал, чтобы превратиться в чужое произведение искусства. Страдал больше, чем я и Куколка вместе. Он страдал, чтобы люди при деньгах смеялись, когда он неуклюже танцевал на сцене. Я не любил мастера, но сумел простить его, когда он изменил меня. Но в ту ночь я начал презирать его. Ненавидеть всем своим существом за то, что он сломал Некто. За то, что забрал у меня любимое лицо и лишил его голоса. Я вцепился в него через прутья, когда он, закончив свое творение, проходил мимо меня. Лежа на кафельном полу, я ухватился за полы его синего пальто, резко и сильно. Мастер вскрикнул, его старое, обвисшее лицо исказилось, когда он падал. Длинная шляпа, что он не снимал даже после представлений, слетела с лысеющей головы. Тогда он забрал у меня руку. Решил, что она не нужна мне. А я еще долго учился держать равновесие на своей особенной ноге. Я больше не мог рассмешить Некто, скрючившегося в углу своей клетки. Он не видел меня, а я падал по-настоящему. — Ты помнишь? — прошептал я, и Некто сжал мою единственную руку, переплетаясь со мной пальцами. Нам не нужны слова. Но я говорил, чтобы Куколка не чувствовала себя ненужной. Я взглянул на нее. Она задумчиво перекатывала тяжелые шарики, сидя к нам спиной, подталкивала их пальцами, и они неспешно катились по неровному, деревянному полу. Куколка могла сбежать. У нее есть доказательство того, кто она на самом деле — ее остатки крыльев, что изредка шевелились, будто разминая затекшие мышцы. Семья приняла бы ее обратно, ведь Куколка помнила. А мы с Некто забывали. Я хотел бы сидеть с ним вечно, упираясь лбом в острое плечо. Хотел бы закрыть свои глаза-фонарики, отливающие зеленым благодаря впитанному свету софитов. Я хотел бы забыться в темноте вместе с Некто и Куколкой. Притвориться, что сцены и мастера не существует. Что есть только мы, живущие в маленьком, темном мире. Но я еще помню. Помню, что некогда у меня были крылья, которые могли поднять меня в воздух. Помню, что раньше меня окружали много счастливых лиц, пусть их очертания и размылись в памяти. Я помню, как заигрался в поле, как пошел на голос старичка, просящего о помощи. Я не мог не помочь, ведь я рожден ради того, чтобы оберегать людей и делать их счастливыми. Тогда лицо мастера казалось мне добрым и простодушным. Я протянул ему руку, не думая, что его хватка окажется грубой и цепкой. Я не знал, что он заберет меня. Теперь я видел его настоящее лицо. Хитрое и довольное, когда он смотрел на нас. Каждый день он уверенно шагал к комнате, чтобы распахнуть дверь в наш маленький мир и представить свои творения жадным до зрелищ людям. И мы послушно шли за ним, потому что больше некуда. У мастера нас трое. Куколка, Некто и я.