Джек Доусон-младший

Май 1921, Лос-Анджелес.       — Голову откиньте, пожалуйста. Да, держите так.       Вспышка. Роза привычно сохраняла принятую позу, позволяя Джону Калверту, фотографу, делать снимок за снимком.       — Теперь наклонитесь вперед. Нет, вправо, так. Вы что-то рассматриваете…       Вообще-то Роза уже два года — с тех пор, как переехала с матерью и сыном в Лос-Анджелес — работала в театре, уже перейдя из массовки к небольшим ролям, но ей приходилось время от времени позировать для рекламных фотографий. Мама не всегда хорошо переносила стесненные условия, а уж чтобы Джекки носил дырявые ботинки или штопаные-перештопанные рубашки, не допустили бы они обе. На сей раз хотя бы с фотографом повезло: Джон Калверт удивительно располагал к себе. Не только мужественной внешностью, но и уверенностью и простотой манер. Он был немногословен, говорил как будто нехотя, зато глаза у него были умные и лукавые, и иногда ему достаточно было посмотреть, чтобы подбодрить или упрекнуть. Они работали вместе не впервые и были друг другом более чем довольны.       С первой встречи Роза заметила, что нравится ему, хотя он вел себя куда скромнее, чем многие коллеги по сцене и поклонники. Может, поэтому его интерес не оттолкнул ее, наоборот: ей стало приятно, захотелось подбодрить его. Она ощутила, что хочет отношений, хочет быть любима. Но чтобы быть честной, как-то в разговоре упомянула о своем сыне. Джон будто бы даже обрадовался. Потом упомянул, что любит детей.       …Сеанс закончился, Роза собиралась пойти переодеться. Джон легким жестом остановил ее.       — Мне хотелось бы предложить вам, мисс Доусон…       Он кашлянул, видимо, все же смущаясь.       В огромном городе на другом конце страны Розе уже не было нужды прикидываться вдовой, носить кольцо и траурное платье, на чем настаивала мама, когда они жили в коттедже близ Филадельфии. И представляться «миссис» не требовалось.       — Может, вы не откажетесь поужинать со мной в эту пятницу?       Роза позволила себе легкую улыбку.       — Не откажусь, мистер Калверт.       Да, Джек продолжал сниться ей каждую ночь. И она слышала, что сын иногда в пустой комнате говорит с кем-то. Но Джек умер, чтобы она жила полной жизнью, ценила каждый день. И радовалась подаркам судьбы, а не отвергала их. Он всегда в ее сердце, но она будет жить.       …Дома Розу ждала идиллическая картина: Джекки, склонив над тетрадкой вихрастую белокурую голову, делал уроки, а мать сидела рядом в кресле и вышивала. Она стыдливо называла это «подарками для коллег Розы» или «чем-то, что пригодится для реквизита», но обе знали, что на самом деле Роза не дарила, а продавала все эти вышитые картины, салфетки и скатерти. Выходила небольшая и нечастая, но все-таки прибавка к тому, что Роза получала сама.       Была ли мать счастлива в эти годы? Сначала Роза слишком часто выясняла с ней отношения, чтобы задумываться над этим. Но сейчас, глядя, как мать седеет, робеет и добреет, а еще все чаще забывает, что хотела сказать или сделать, она все больше ощущала жалость. Наверное, матери нелегко было смириться, что у нее будет незаконнорожденный внук. И уж тем более — отказаться от общения с не в меру любопытными знакомыми. Уклад ее жизни рушился на глазах. Решение о переезде было обоюдным: они не могли дольше жить затворницами, да и денег оставалось все меньше. Но на новом месте у матери не было никого, с кем можно было бы перекинуться словом, а с дочерью разговоры часто заканчивались размолвками. Лишь полтора года назад, гуляя в парке с Джекки, она познакомилась с миссис Фэй — женщиной ее возраста, также знававшей лучшие дни. Это послужило ей небольшой отдушиной, но у миссис Фэй была только внучка, а Джекки не желал «водиться с девчонкой».       Кстати, о Джекки…       — Как дела в школе? — спросила Роза сына.       — Мне кажется, ты отвлекаешь его, — вмешалась мать. — Лучше поговорить с ним, когда он закончит делать уроки. Да, Джекки, милый, выпрямись.       Этот лисенок отлично умел подольститься к бабушке, и она всегда была на его стороне. Розе оставалось развести руками: ведь Джекки рос копией отца, только волосы у него вились. И если он походил на отца и по характеру… Розе можно было лишь ужасаться, представляя, как бы они жили. Ужасаться и грустить, что этой жизни не случится.       Нет, тех людей, что сидели в шлюпках и не двинулись с места, покуда не смолкли крики, людей, позволивших замерзнуть ее Джеку, она не простит никогда. Ведь он держался дольше всех…       Джекки между тем выпрямился и вопросительно посмотрел на нее. Ни дать ни взять ангелочек с открытки.       — Все хорошо, мама.       — Да? В самом деле?       — Ну… — у него было очень подвижное лицо, и Роза выучилась читать каждое выражение; сейчас он смутился и явно гадал, врать ли дальше. — Мисс Дормер хочет с тобой поговорить.       — И какова причина?       Он пожал плечами.       — Наверное… Понимаешь… Она, видимо, большая неряха…       — Как ты отзываешься о взрослых, Джек Доусон?       — Но если это правда, Роза! — возмущенно вмешалась в разговор мать. — Она позволила себе развести в классе такой беспорядок, что у нее в столе завелась мышь!       — Думаю, мисс Дормер просто часто оставляет там сэндвичи и яблоки, которые отбирает у нас, если мы вздумаем есть на уроке, — добавил сын. — Да, наверное, в этом все дело.       — Конечно, — Роза скрестила руки на груди и в упор посмотрела на сына.       — Уж я-то точно не знаю, откуда она еще могла там взяться!       — О, ну конечно. Это все? Или мисс Дормер может сообщить мне еще что-то интересное?       — Это все, — Джекки опустил глаза в тетрадь. Конечно, там уже три кляксы, зато наверняка ни одной ошибки: мальчик определенно рос способным.       — А где ты порвал рубашку?       — Я зацепился за гвоздь, — Джекки снова обратил на мать ясный взгляд голубых глаз. — Гвоздь торчал из дверного косяка.       — Значит, это вышло случайно?       — Да… — он чуть прикусил губу, став похожим на своего отца до крика. — Правда… Я потерял равновесие, упал на Толстого Джима и случайно разбил ему нос.       — Случайно, — кивнула Роза.       — Ну конечно! Мама, ты же знаешь, я не драчун! Но… Мисс Дормер этого не видела, а ты же знаешь, она никогда мне не верит. В общем, о Толстом Джиме она тоже хочет с тобой поговорить.       — Лучше бы поговорила с его родителями, — фыркнула мать. — Совершенно не воспитывают сына, и он вечно задевает нашего мальчика!       — Мама, — вздохнула Роза. — Сколько раз я тебя просила не ругать учителя при ребенке?       — Я просто не понимаю, почему она так халатно относится к своим обязанностям. Ей платят жалование, в конце концов!       — За что мне все это? — закатила глаза Роза. Мать только многозначительно на нее посмотрела.       Потрепав сына по макушке и пообещав ему вечером серьезный разговор, Роза отправилась готовить: мать хоть и научилась кипятить воду и заваривать чай, но от ее каши Роза ребенка тщательно оберегала.       Она мыла овощи, когда услышала медленные шаги матери, а потом голос:       — Могу я чем-нибудь тебе помочь?       — Присмотри за Джекки, чтобы он не отвлекался.       — Я позволила ему немного отдохнуть. Ведь вредно долго находиться в одном положении.       «Да, за Джона Калверта стоит взяться получше. Мужской руки здесь определенно не хватает».       — Мама, в пятницу вечером я иду на свидание.       Мать минуту растерянно молчала.       — А. Ну… Это прекрасно. Кто он?       — Его зовут Джон Калверт. Он фотограф. До войны был художником, но ему оторвало два пальца.       — Как ужасно, — поморщилась мать. — А… по характеру?       — Спокойный. Серьезный. Совсем не похож на Джека, если ты об этом.       — Это хорошо, — вдруг выдохнула мать. — Третьего мистера Доусона я бы, боюсь, уже не пережила. А этот мистер Калверт… Он знает про Джекки?       — Да, мама, знает.       Мать резко выдохнула и вдруг обняла Розу.       — Надень на свидание твою новую блузку. Знаешь, ту, лавандовую.       — Ты же не любишь лавандовый, мама?       — Не люблю. Но она тебе особенно к лицу.