hypostasis

каждую неделю тарталья приходит к итеру. расшторивает и ставит на проветривание окна. говорит итеру, что он идиот. тот привычно огрызается. тарталья любит драки и сильных соперников — а значит и итера. должно быть приятно, когда тебя любят, но почему-то из глубин сознания поднимается только тупая боль, осмыслять которую нет ни желания, ни сил. итер любит багряные кровоподтёки на своём лице и костяшках, до мяса сбитых в состоянии аффекта. ему снится свой обезображенный труп, и, чёрт возьми, ему идёт гнилостно-красный. иногда ему снятся чужие трупы, и итер просыпается в холодном поту. постель сбита, простынь скомкана. парень опирается на локоть и судорожно нажимает на кнопку включения телефона. смотрит на знакомый номер и тушит экран. потому что тарталье, наверное, нет дела до его травм. они оба многое потеряли, и по ночам тарталья тоже вскакивает с кровати, разбуженный очередным кошмаром. у кого-то есть силы идти вперёд, а у кого-то нет. выживает самый приспособленный, тарталья и итер понимают это лучше остальных. тарталья находит силы, чтобы встать, окрепнуть и вырвать зубами трахею суке, зовущейся жизнью. итер не находит сил, чтобы посетить могилу своего близнеца. тарталья любит итера, или он видит в нём замену люмин? тарталья достаточно силён, чтобы не пытаться заделать свои душевные раны таким образом, но и итера любить не за что. «я ревную к мёртвой сестре?» — мысль оформляется в слова, и да, невозможно любить такого человека. начинается всё каждый раз одинаково. итер зло огрызается, сам не понимая, зачем, тарталья легко заводится, и вот тело первого с силой вжимают в стену. тот в долгу не остаётся, брыкается как может, в итоге освобождается. его стиль не лёгкий и плавный, как было когда-то давно: итер плохо отдаёт себе отчёт в действиях и выезжает частично на адреналине. роняет оппонента на пол и резко бьёт ногой по рёбрам. звучит хруст, и итеру становится действительно страшно. что, если на этом всё? осознание своих поступков отрезвляет, хочется немедленно всё исправить, неважно как. неожиданный рывок вниз прерывает едва зародившуюся в голове мысль. тарталья будет драться до самого конца, хоть со сломанным ребром, хоть вообще без него. если ему оторвут руки, то он будет использовать ноги, а если и их лишится — вопьётся зубами в глотку соперника и утащит душу того с собою в преисподнюю. когда-то это качество восхищало итера, а иногда даже пугало. сейчас итер летит на пол, и ему немного даже весело. лицо с силой сталкивается с кафелем. нос неприятно хлюпает, и на кафель радостно течёт струйка густой крови. дышать через нос больше не получается, но оно и не надо — изо рта парня вырываются тяжелые вдохи и выдохи, пока сам он сжимает руками шею тартальи. на лице того детский восторг, и он, похоже, тоже не сильно контролирует себя. легко вырывается из хватки итера, а затем их положение в пространстве меняется, и уже тарталья вдавливает того спиной в холодную плитку кухни. затылок со стуком бьётся об пол, голова начинает пульсировать болью. кровь заливается в горло, в ротовую полость, а итер кусает тарталью за кисть и рывком тянет её на себя, оставляя на коже небольшие кровавые бороздки. тарталье боль нипочём, но вот эффект неожиданности играет роль, заставляя парня ослабить хватку. сразу за этим следует удар ногой по многострадальным рёбрам. драка не похожа на драку в привычном понимании этого слова. по полу катается клубок из двух тел, шумит, рычит, бьётся о мебель. в какой-то момент итер использует уловку старого друга — плюёт кровью в лицо чайлда. бездомный, но безумно талантливый и тёплый парень мог бы ещё о многом поведать, но, похоже, его всё-таки подвели его способы борьбы. его труп так и не нашли, но эй, разве мог он просто бросить своих товарищей? «эгоистично и мерзко надеяться, что нет». тарталья рукой стирает кровь с глаз, и плевать, что не до конца — бой он всё равно продолжает. к этому времени потасовка уже теряет остроту, и хочется, скорее, не просто бездумно колошматить соперника, а заставить его уже признать неправоту. извиниться, хотя бы. просто послушно полежать? возможно, хочется почувствовать призрачную власть над этим сексуальным ублюдком. или, может, убедиться, что он никуда не денется. может, проблема в том, что у тартальи развивается паранойя, но итер ощущается бесконечно далёким и от этого мира в целом, и от самого чайлда в частности. он тоже хочет его покинуть? «это нечестно». тарталья наотмашь бьёт итера по лицу, и тот на время оказывается совершенно неспособным на какие-либо активные действия. он то боль очень даже чувствует — особенно в сломанном, похоже, носу. тарталье выигранного времени хватает, чтобы прижать итера к полу и приставить к его шее кухонный нож, без раздумий схваченный с первой попавшейся на глаза полки. итер особо не дёргается, и тарталья может наконец вдохнуть спокойно. азарт битвы спадает, зато куда яснее чувствуется жар где-то внутри. битвы заводят, с этим белобрысым парнем — особенно. а «белобрысого парня» заводит идея сдохнуть поскорее, да не мучаться. зачем бы ещё он так резко рванулся вперёд, когда его жизни угрожала вполне явная опасность? тарталья уверен, что слишком частое битьё головой об пол парню на пользу не пошло: благодаря давно выработанным рефлексам он успевает отдёрнуть лезвие, однако слегка рассечь кожу подбородка итера оно успевает. — нахера? — шумно выдыхает чайлд. итер в ответ пытается скинуть его с себя, упорно лягаясь и громко матерясь. победитель их сегодняшней схватки, тем не менее, уже обозначен. что будет дальше — ни для кого не секрет. каждую неделю тарталья заходит проведать своего друга, начинает с ним драку, а затем победитель этой драки трахает побеждённого. сомнительная помощь человеку в депрессии, но, похоже, работает? на отчуждённом лице появляется злость, и, наверное, это лучше чем ничего. если бы у итера были силы поинтересоваться жизнью своего парня — «кто он для меня вообще?» — то он бы узнал, что тот тоже прожигает жизнь, только немного другим образом. честно говоря, думать об этом не хочется. особенно сейчас. член итера упирается в бедро тартальи, и оба находят эту ситуацию ироничной. лежат два идиота на полу кухни, барахтаются, вокруг кровь, слюна, разбитая посуда — задели шкафчик с тарелками, пока катались — оба потные, уставшие, необоснованно злые. и трахаться хотят. один — потому что чувствует власть над сильным противником и контроль над ситуацией, другой — потому что начал ловить стояки на идею своей скорой смерти. если тарталья заплачет на его похоронах, то игра стоит свеч. из горла вырываются хрипы вперемешку с бульканьем. запоздало приходит мысль о том, что сломанный нос может обернуться в итоге кучей проблем. тарталья замечает затруднённое дыхание парня и слегка ослабляет хватку, позволяет тому перевернуться. итер не пользуется моментом, чтобы продолжить наступление: выкашливает на пол остатки крови вместе со слюной и сдерживает рвоту. как только его дыхание нормализуется, чайлд снова впечатывает его в землю. итер отстранённо подмечает, что его лицо теперь ещё более грязное, и в этом есть что-то заводящее. тарталья стягивает с итера домашние штаны — «как долго он их не стирал?» — и оглядывает комнату на наличие какой-либо смазки. на гигиену до удивительного похуй, и в ход идёт попавшееся под руку подсолнечное масло. в голове до удивительного пусто, в ушах до удивительного громко. люмин, наверное, выиграла бы это сражение. это итер предпочитал мирное решение конфликтов и компромиссы с окружающим миром; люмин шла до конца и этим напоминала тарталью. чувство сожаления скулит внутри. наверное, поэтому неприятно болит желудок. пальцы, вымазанные просроченным маслом, бесцеремонно вторгаются в анус. больно, и итер дёргается. тяжело хрипит и кусает губы. хочется ещё раз плюнуть ублюдку в лицо, но перед глазами лишь расплывается пол. если бы под тартальей сейчас извивался не итер, то кто? неприятно, когда тебя выбирают, потому что другого выбора нет. гордость лопнула по швам, личность почти разбита, а инстинкт самосохранения дал сбой — если он вообще существует, конечно — но быть крайним вариантом на потрахаться почему-то всё равно не хочется. тарталья старается действовать аккуратнее, но желание побыстрее всадить не даёт возможности разминать анальное отверстие достаточно медленно. итер рычит и клянёт чайлда на чём свет стоит. чайлд в ответ посмеивается и толкается пальцами сильнее. гротескная картинка получается. постепенно итер привыкает. тогда из его ануса с тихим хлюпом выходят пальцы. затем к нему приставляют объект больших размеров — итер не маленький уже, прекрасно понимает, что член. на покрытом кровью и рвотой полу итер с пролапсом кишки выглядел бы забавно, с распоротым животом — ещё лучше. как он к этому пришел? итеру мерзко от своего новорождённого мазохизма. в этот момент действительно везением кажется то, как резкий толчок тартальи не оставляет в голове ни единой мысли, кроме как о боли и желании трахаться. тарталья входит и выходит почти на всю длинну, и, наверное, ему тоже больно. в голове рисуется картина своего трупа на этом самом полу, и итер уже не задаётся вопросом, нормально ли это. бурая змея кишечника покрыта пылью и частично начала разлагаться. её и желудка содержимое воняющей лужицей растеклось по кафелю. глаз у трупа тоже нет, вместо них пустые тёмные провалы, и итер не знает, почему, но именно так правильно. тарталья бы выебал его такого? в пространстве маленькой квартирки звучат нарастающие стоны и хлюпанье. высшая точка экстаза достигнута, и белесый эякулят выливается в итера. тот заваливается на бок. всё закончилось, возбуждение спало, и теперь от себя вдвойне мерзко. тарталья шуршит штанами где-то рядом. — у тебя кровь. — я заметил, — огрызается итер, которому этот уебан минут десять назад собственноручно сломал нос. — в жопе у тебя кровь, — тарталья выражается очень странно, и это даже могло бы показаться итеру забавным, — я отвезу тебя в больницу. — отвали. сам, походу, порвал, а теперь в больницу тащить хочет. итер глубоко уверен, что ему нужно не в больницу, а поспать. можно прямо тут, не отмываясь и не вставая с пола. тарталья всё равно тащит его к врачу. это даже немного приятно.