Misery

I. «Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет ее кинуться на острие и умереть с песней.» Какого это – быть сотканным из пустоты? Наверное, больно. Знаете, то самое чувство, когда отчаяние крепко сплетается с безысходностью и, словно редкий вирус, пожирает любую надежду на хрупкое кружево грез, сладких до тошноты? Нет никакого чертова, в тринадцати сказках воспетого, кома в горле вашем. Лишь пустота липким киселем поглощает естество миллиметр за миллиметром. Что же будет стерто раньше — тело иль сердце [а осталось ли сердце?]. Нет, нет его. Есть мышечный орган, что посредством сокращений [или уже судорог] поддерживает ток пурпурной горячей жижи по сосудам. А вот сердца нет. Будто и не было никогда. Вы видите капли дождя, которым когда-то удавалось доставлять неприятное ощущение промозглости вашему телу, но не чувствуете холода, что пробирает до самой кости. А он никогда не был столь желанен, этот колючий осенний мрак. Как самый нежный любовник, как смех ребенка и первый солнечный луч средь многолетней мерзлоты. Ибо любое ощущенье есть жизнь, есть вердикт о смысле твоего бытия, о небывалой [для вселенной единой души] значимости, о даре дыхания. Это и есть причина разодранных в кровь запястий да спин «психопатических личностей». Стремленье к ощущению — будь то боль иль наслаждение — есть синоним к дикой жажде жизни. Смирение с пустотой же равносильно смерти. Простейшее уравнение, но людям порою так сложно им воспользоваться. Тривиальность бытия заставляет род человеческий трепетать пред безумцем и яростью. Глупцы, наслаждайтесь же ею. Сколько в ней тока, молний, яркости. Сколько резкости, а ведь так важно каждую секунду наводить резкость. Лишь еще один взгляд на реальность сквозь мутное стекло — и ты на шаг ближе к обрыву. Единственным, что Дарклинг унаследовал не от своей кровной матери, стало желание победить одиночество. II. «Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя». Весна всегда приходит внезапно. Просто вдруг в одно утро выходишь на улицу и чувствуешь этот запах, полузабытый, сладостно-печальный — словно вересковый мёд. Кроющий в себе звеняще-хрустальный смех и что-то от первой любви — щемящее, лунно-прозрачное. То, что меж туманом и рассветом. Один миг. А тогда вновь дым в легких, песок скрипит под ботинками, а ветер забирается под свитер. Но ты знаешь — она пришла. А значит еще одну зиму ты про(пере)жил. Анника лежала на спине на воде, ее светлые волосы ореолом обрамляли голову. Девочка повернулась и начала плыть через пруд — тихая, как призрак. \что ни делай, моя душа, но во мне тебе места нет\. Мы ненавидим любовь, ибо, когда та приходит, нас будто выключают.       По нему пробежал холодок. Тут он понял, что едва может пошевелить руками. Мальчик попытался поднять их, но было слишком поздно. Вода будто сгустилась вокруг него и начала затвердевать в лед.       — Что ты делаешь? — спросил он, надеясь, что это какая-то игра, шутка.       Мальчика начала сотрясать дрожь, сердце заколотилось от страха, температура тела понизилась. Он все еще мог лихорадочно шевелить ногами, едва задевая илистое дно пруда кончиками пальцев, но его грудь и руки были обездвижены, лед сдавливал со всех сторон.       — Анника?       Она слезла с валуна и осторожно пошла по замерзшему пруду. Девочку всю трясло, ее ноги по-прежнему были босыми, мокрая сорочка липла к коже. В ее руке был зажат камень.       — Мне жаль, — сказала она. Ее зубы стучали, но на лице читалась решимость. — Мне нужен усилитель. \если ты вдруг решишь сбежать, я не стану вставать на след\. Анника прыгнула на него сверху, придавливая своим весом. Мальчик закричал и забился в ее руках. Затем Лев оттолкнул ее и схватил Александра за рубашку, поднимая нож. Все кричали. Александр даже не знал, кто его держит. В его грудь вжалось колено. Кто-то вновь окунул его голову под воду. Та заполнила его нос и легкие. «Я умру. Они разберут меня на косточки». \ведь внутри-то лишь пус_то_та, выметайся оттуда, мразь. мы с тобою дышали в такт этим утром последний раз\. Ты же верил в фей, верно, малыш? Ты не любил, когда они умирали. Не плачь, мальчик, не ты ведь их убивал. На каждом шагу сюрреалистическая жестокость реальности ввинчивает в голову: «Никаких фей на свете нет». \ выметайся за мой порог, за сердечный и за простой. я случайно тебя прожёг, ты прожжённая, я – пустой.\ ⟨ Он жадно втягивает влажный воздух, покрывало шитое серебряными нитями бесшумно соскальзывает на каменный пол. Дрожь пробирает до костей. Замолчи. Умолкни-умолкни, у м о л к н и. Ненависть и презрение хуже H2SO4. Всегда были и будут. Если его ненависть превратить в эссенцию, то от жажды можно спасти страну, поцелованную засухой. Маленькая острая иголка в легких, желудке и ребрах. Одна? Немного больше. Единица в степени бесконечность не_определена. Откуда берется его игла определять не приходится. Он встречает ее как вечный рок иль старую подругу. Если же она не приходит вовремя, всегда можно побыть самому себе ножиком. Александр умеет кромсать души, но ведь относись к ближним, как желаешь, дабы относились к тебе. Он и начал с себя, помните?⟩ Говорят, что дом — это человек, а не место. Лучше всего быть самому себе домом. Он чувствует, как ключ от его собственного вновь исчезает там, где не место даже чему-то со скоростью mc[квадрат]. «Ты один, мальчик», — шипят дети-гриши, что мечтали вытесать усилитель из его костей, родная мать, костлявая ведьма из сна, Алина Старкова. Шепчут стены и тусклый свет ночника, звезды Вальпурги и липкая тьма ночи. Шепчет его последняя надежда. — Нет! — негодование дает силу. Излишня энергия должна быть израсходована законам М и р а [физики] повинуется каждый. Он с силой, вкладывая всю свою испепеляющую ненависть, порождает великую, всепоглощающую тьму. \не поможет твой нежный шарм, не излечит моих обид. что ни делай, моя душа, я не буду тебя любить.\ III. «Наедине с ночью человек приходит в уныние, преклоняет колена, падает наземь, повергается ниц, забивается в нору или жаждет обрести крылья.» В начале люди кажутся вам просто существами, с которыми довелось разделить клочок Вселенной. Но в какой-то момент приходит понимание того, что вам, вообще-то, придется сосуществовать на протяжении времени довольно продолжительного. Иногда это приносит тепло — пряно-мелиссовое, солнечно-августовское. Иногда одиночество.Он всегда чувствоваал, что ему суждено навсегда остаться одиноким. Другие дети будто боялись его. Боялись еще до того, как понимали, что пред ними Заклинатель Тьмы. Он чувствовал себя львенком,подброшеныv играть с котятами - они не принимали его.  Они знали, что не ровня ему. Их это злило. Злость порождает ненависть. Ненависть порождает одиночество. Он был более чем «не такой как»/не похож на [ ]. В его улыбке крылась мрачно-серая недомолвка, отвратительно-молчаливая тайна. Его взгляд сквозил жгучим имбирем и льдинкой из сердца Кая. Сердца, которое Александр сам вынул из груди своей, желая узнать каково на ощупь оно — горячее? В тринадцать бледный мальчишка с очами, что черный бархат, усвоил главную тайну чувствительности, коя оказалась даже слишком проста. Виртуозно симулировавший отсутствие этой самой котловины для пагубных привязанностей/καρδιά/фиброзно-мышечного полого органа [подчеркнуть для читателя наиболее приемлемое] — ты ограждаешь себя от боли способом наиболее действенным. Вжился в роль Дарклинга в сроки, достойные подлинного восхищенья, — надменность вшита в кожный покров его с рождения, что-то неуловимое, что бывает в воздухе пред ураганом [грозы мало], запечатано в кристаллике глаза, властность и `по атомам` губящий талант заключены в пурпуре /иль синеве?/ крови. Ему нравилось чувство превосходства, что давал этот собственный необузданный ток у самой кости. Дивный вид электричества, что овладевал мыслями и открывал хитросплетение «возможно» из совершенно неприемлемого. А совершенно неприемлемое составляло ровно 97 percent мыслей его, посему обнаружение редкой мощи [силы Гриши] в бесполезном теле пятилетнего стало сладострастнейшим из откровений “я”. Теперь мальчик мог вершить маленькие судьбы людей [даже гриш] вокруг. Ему просто все равно, ведь генератор чувств по своему же желанию Александр заключил в вакуум, помните? IV. «Мне уже казалось, что не птицы поднимаются ввысь, а я проваливаюсь вниз.» Но всего этого было до чертиков мало. Недостаточно до удушья, до когтей отчаянья, скребущих ночами черепную коробку. Физическое ощущение невозможности реализовать свой потенциал душило с особой неистовостью, жить, позволяя лишь от слова `едва`. Днем позже гротескная сумасбродность Равки впускает мальчика/юношу/мужчину в свои горячие объятия, дотрагиваясь до самого сердца длинными пальцами детского [его же] восхищенья. И в миг, когда он видет другого равного себе, истинное счастье окутывает мглисто-амбровой патокой, не желая отпускать более ни_ког_да. \я падаю в омут. делаю непроизвольный вдох.\ Сила текла в его жилах, с нежностью была хранима атомами юного тела, дожидаясь поры, дабы выбраться на поверхность. Ему казалось, будто они никогда и не существовали дифференцировано — он и его Тьма, он и его Алина. Сила была их первообразной, как являлась она и первообразной всея Равки, до краев наполненной хитросплетениями загадок да обманов. Теперь же они вновь соединились, словно две половинки чего-то, что есть более целостно, чем алмаза гладь иль даже черная материя. Его кожа все еще так и источает ядовитый дым юношеских амбиций. Он желает насытиться ею, своей ровней, той, кто его не боится, кто его примет. Объять каждый ее секрет, обладать, стать с нею единым целым — мерцающим фантомом иль падшим ангелом — уже не важно, главное о д н и м. Он более, чем просто мужчина. Более, чем просто талантливейший из гришей, чем харизматичный волк-одиночка. Теперь он виртуозно управляет целой армией. Тягучее ощущение обладания чужим разумом охмеляет сознание, позволяет осмеливаться на все более рискованные ходы, просчитывать вероятности свершения собственных планов с неистовейшей ожесточенностью, втягивать в свою липкую паутину все большее количество хрупких марионеток. Они для него есть лишь фигуры на доске в шестьдесят четыре клетки. Но Алина станет его первым другом, она поймет его и одиночество покинет его мир. И плевать, если в следующем ходу придется разменять несколько пешек на белого ферзя, он уже чувствует ароматное дыханье величия и даже [тепла?] в хитросплетении вен. \и вот я слышу, как тёмная вода заполняет мои сердечные шлюзы.\ Власть и предательство проникают в горячую кровь, беспощадной болезнью поражая дух. Сбрасывая оковы со старинных чудищ, сжимающих рану обросшего малахитом сердца, они потирают шершавыми пальцами ряды серебристых ножей под его ребрами, ввинчивая их все глубже, обрекая плоть проникнуться свинцом и оловом, утратить всю нежность и чувствительность человеческую. Пустота в нем должна быть чем-бы то ни было заполнена, ибо Вселенная есть либо материя, либо пустота — и Дарклинг впускает в себя воды Стикса, поглощает силу, что дарует самая темная сила, соглашается искромсать свою [давно нелюбимую да вечно мешающуюся] душу на средство для вечной жизни. \она плещется о стенки легких. заливается через каждую пору в коже.\ Ему не жаль тех, кто страдает от рук его, ведь живет Повелитель Тьмы в том из сетки бесконечно параллельных миров, в котором лишь сила и искусство, с коей ты ее преподносишь, имеют хоть какое-то значение. Слабость есть к силе вернейший антипод, так с чего же ему ощущать к ней сочувствие? Мать научила его этому. V. «Но это только ты. А фон твой – Ад. Смотри без суеты вперёд. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, раздроблен изнутри, на ощупь твёрд.» Величие — изящество до отвращения очевидного таланта, любой же редкий талант замешан на сумасшествии. Вы знаете, что нужно для истинного совершенства, изысканнейшей наглости? Вам ведом уровень самоотверженности людей, разлагающих каждую мысль по полочкам, дабы система, которой властвуют они сами, не давала сбой? Мощнейший аппарат не способен обратить в нули и единицы бесконечное количество информации, но если ты желаешь быть корнем всякого происходящего, то это именно то, что ты делать обязан [каждую секунду вписывать новую информацию в систему, анализируя старую, все время разыскивая самую ценную, дабы всегда оставаться на шаг впереди]. Видеть в людях людей — значит обречь себя на ошибки, а ведь ты не желаешь ошибок, мальчишка, ты знаешь совершенно все? \Возможно, пристрастие к крайностям было первым признаком психического расстройства. С другой стороны, сие скорее является последствием. Несколько дерзкой попыткой вырвать самое себя из липкого континуума безумия. Холод дарует дрожь и та, позволяя чувствовать всю свою человеческую уязвимость, возвращает к жизни. Самый крепкий кофе и чифирь являются нужной дозой для пробуждения, которую не отваживаешься наконец заменить на героин. Он ведь чертовски действенный. Так почему нет? Люди. Любовь. Солнечная девушка, которая п о н и м а е т, появляется на краешке твоей вселенной. Холод и крепкий кофе, запах дождя, врывавшийся в теплую комнату. Дни, когда солнце едва прорывается сквозь зыбкую осеннюю дымку. И такие, когда холод и яркий искристый свет сливаются воедино, творя мгновения, в которые по венам заместо желчи начинает течь концентрированная эйфория.Или даже настоящее счастье? Сизый дым, горький и сладкий, вырывается из уст юности, смешиваясь с солнечной паутиной, желтыми прелыми листьями и до боли синей небесной гладью. И в это мгновение чувствуешь себя живым, и жизнь стоит твоей борьбы. А потом вновь резкая боль в желудке, зыбкая мгла и о д и н о ч е с т в о, с добавкой грязи и промозглости, вместо теплого сахара. А потом снова удар в районе грудной клетки. Со временем нужно привыкнуть и наконец привиться безразличием. Но те солнечные дни даруют глупую надежду, сплетающуюся в хрупкие мечты. Когда каждая ниточка рвется, сглатываешь почти_морскую соль.\ Переживи всех. переживи вновь, словно они — снег, пляшущий снег снов.