Вне зоны действия

Куроо не пишет слишком долго. Подозрительно долго для человека, который в полной мере называется Куроо Тетсуро. Мучительно пугающе для того, кто сообщения печатает через каждые пять секунд, а любая его смс-ка страннее предыдущей. Или смешнее, забавнее, до тёплого трепета в сердце, до незаметно мелькнувшей улыбки на лице, случайно появившейся в голове любовной мысли «вот придурок уродился, как же я его люблю». Каждое письмо из разряда «Срочно, Кенма, это очень срочно. Будет так непростительно, если ты не увидишь это. Представляешь, я сейчас сфоткал бабочку!» грело душу, но теперь Кенма их только перечитывает. Одну за другой. Потому что день молчания для Куроо Тетсуро — непозволительно долго. Срочно, Куро, это очень срочно. Напиши мне. Будет так непростительно, если ты этого не сделаешь, если не выкинешь очередную не смешную и чертовски глупую шутку, от глупости которой мне и будет так смешно. Я обижусь на день, может, на два, и не стану сам писать тебе. Ты ведь уехал в другой город по делам, ты ведь так занят, у тебя, наверное, точно нет на меня времени. Но Козуме пишет. Вкладывает в сообщение всё своё безразличие, на которое только способен, иначе позже Куроо будет шутливо играть бровями и приговаривать, не отставая «признай, волновался за меня, да?». Кажется, только недавно абсолютному отсутствию эмоций кроме спокойствия, меланхоличности и отвращения у Кенмы можно было только позавидовать. Но теперь даже в обычном «Куро, всё в порядке?» он замечал несвойственную для себя встревоженность. Подумаешь, парень не писал тебе один день. Уж слишком много тебе чести, ты исчерпал весь лимит сообщений на месяц, обойдёшься. Подумаешь, твой любимый парень заработался настолько, что даже забыл чиркнуть хоть весточку. Ну подумаешь, твой самый прекрасный в мире и чудесный во всей солнечной системе парень захотел немного отдохнуть от общения. Нет, с Куроо такого не бывает, это на него не похоже, и он не похож на того, кто решил бы от такого отдыхать. Он завалил бы личку Козуме сущим спамом, лишь бы тот проявил чуть больше внимания, чем обычно. И он бы считал это мимолетное проявление внимания своей личной победой, одной из многих подобных. Входящие сообщения Кенмы на сегодня чисты, как странно. Но подумаешь… Отправленное им смс оставалось не прочитанным целую минуту, было нетронутым и две минуты, и три, и четыре. И пять. На десятой минуте Кенма готов был тронуться рассудком, свихнуться умом, слететь с катушек, потерять крышу, сойти с рельсов, отказать тормозами, рухнуть с дуба и даже отъехать головой. И всё это в должном порядке. Нет, не подумаешь, Козуме не представляет, как об этом думать. Куроо не может не отвечать, не может игнорировать, он не в состоянии так измываться, терзать и без того слабое сердце. Тетсуро всегда отвечает за секунду, с быстротой летящего на всех скоростях света метеорита, отвечает яркими салютами и фейерверками из радостных возгласов, и Кенма даже чувствует сквозь его шутливые сообщения хитрый прищур и лукавую улыбочку, характерную только ему, только Куроо. Козуме мнётся, недолго думает, а позже отправляет ещё сообщение. Теперь последнее, убеждает себя, и в четвёртом часу ночи всё же ложится спать — так намного легче ждать. Не подскакивать в нетерпении от каждого оповещения на телефоне, не перепроверять их переписку с постоянно искрящимися энтузиазмом сообщениями Тетсуро. И жить вот так во сне тоже, наверняка, намного легче. Может, лучше и не просыпаться, вы не знаете? Теперь в безмолвной тишине будто бы вопросом повисает в их с Куроо чате тихое и полное надежды «напишешь, когда освободишься». Напишет. Конечно, непременно, когда выберется из ада. Кенма считает, что рая тот точно не заслужил.

***

Шутки переходят все границы, когда по пробуждению Кенма ответа не обнаруживает. Не обнаруживает задорного «что, уже соскучился?», не обнаруживает скупого «я в порядке», и даже молчаливой, одинокой подписи «прочитано». Прочитано, ты удостоен секунды моего внимания, а теперь отъебись. Нет, Кенма не получает даже этого. Получает только въевшееся в голову и нарочито навязчивое «был онлайн вчера в 11:47». Был онлайн вчера, попытайте удачу в другой раз, приходите позже. Может, через никогда. Это не смешно, Куроо, и никогда не казалось смешным, заканчивай спектакль, даже самые заинтересованные в представлении люди уже покинули театр. Но Тетсуро шоу завершать явно не планирует. Будто говорит «всё только начинается, не раскисай раньше времени!». Будто сидит в засаде, чтобы потом обязательно выпрыгнуть, чтобы разыграть и громогласно рассмеяться. Кенма не верит, что Куроо может так разыгрывать. И Кенма не верит, что родители Тетсуро стали бы звонить ему сейчас без причины. Он даже ловит себя на мысли, что отвечать на звонок было бы весьма опрометчиво. Он не хочет знать, что стряслось с его гиперактивным, поехавшим на голову и таким невероятным, невозможным парнем, и не захочет знать. Он будет жить и умрет в неведении, и неведение это унесёт с собой в могилу. Можете сбрасывать звонок, удалять номер Козуме из списка контактов, выкидывать его имя и адрес из своей памяти — всё это вам больше не пригодится. Правда, толкового родители Куроо сказать ничего не могут, разве что от голоса матери по коже мурашки шагают вражескими войсками. «Авария, операция, осложнения», — сбивчиво и с безнадежными всхлипами. Так, словно сказать это — худшая медленная пытка на земле, жесточайший способ казни. Козуме сложно что-то запомнить, сложно уловить нить разговора, в голове мыслей нет, соображений нет, предположений нет, идей нет, эмоций нет, ощущений нет. Подскажите, что в таких ситуациях требуется делать? Кенма забывает, как дышать. Ну, на всякий случай. Вдруг поможет. Возможно, то не самый лучший выход из положения, поэтому он напоминает себе об этом. Спустя секунду забывает напоминать, потому что, доктор, кажется пациенту совсем плохо, он умирает. Нет, аппарат искусственной вентиляции лёгких не нужен. Уберите его, отключите все датчики и показатели, выкрутите обеспечение кислородом на минимум, на ноль, на минус тысячу, с корнями вырвите провод из розетки, ведь дышать слишком больно. Каждый вдох — как посреди открытого космоса. Без скафандра. Без надежды на спасение. Потому что спасать некому. Каждый вдох плавит легкие, прошивает их насквозь. Но, доктор, уйдите, оставьте меня умирать в гордом одиночестве наедине с компьютерными играми и неразговорчивыми звёздами посреди моего собственного космоса страданий, и больше никто не удостоится этого внимания. Кенма же превысил лимит сообщений на месяц. Теперь от него никто не увидит ни строчки.

***

Игровая приставка в очередной раз тоскливо пискнула, оповещая о проигрыше, теперь она отправлена в путешествие по воздуху, успешно пролетает расстояние от кровати до соседней стены и, печально стукнувшись, падает на пол. Кенма никогда бы не стал так делать, но сейчас явно не его день. Не его месяц, не его жизнь, и он в ней уже ничем не управляет. Если бы Куроо швырнул его приставку в стену — он никогда так не сделал бы, ни при каких обстоятельствах, хоть пистолет холодным дулом приставь к его виску — то Козуме с большей вероятностью спустя секунду сам бы запустил своего друга в полёт на встречу лица со стеной, бетонной. Правда, сейчас бить об стену некого, приходится обходиться несчастной, попавшейся под руку приставкой. И вообще, думается Кенме, какая странная это тема для размышлений, излишне странная, вы так не считаете? Или Кенме сейчас всё кажется странным. И много чего ему ещё кажется. Капитан, кажется, у нас небольшая техническая неполадка. Большая, очень большая проблема, кажется, мы бесконтрольно идём ко дну, мы тонем в абсолютной безысходности, мы, кажется, наткнулись на риф собственной паники и страха, а все системы давно вышли из строя и отключены, и это уже не кажется, это уже точно-точно, мы умрем через три секунды, если останемся в бездействии, что нам делать, капитан? Что делать, что делать, что делать? Кенма сидит и ничего не предпринимает, позже отсчитывает зачем-то три секунды, морщится, смотрит в окно и вздыхает. Тихо-тихо вздыхает, потому что устал от бессмысленных действий. Но если не вздохнуть, будет совсем одиноко, совсем пустынно, совсем… И будто это уже не его дом вовсе. Таковым он не кажется. За окном всё также сыро, несмотря на середину августа, неспокойно, угнетающе. Тёмные грозовые тучи собираются в одну большую, страшную, пугают и сгущаются, дождь вот-вот польёт крупными стучащими каплями, будет колотить по стеклу, подоконнику, как по стенкам сознания, внушать что-то, внедряться в сознание, убеждать, врать и нашёптывать на пару с угрюмым ветром, только бестолку, и капать-капать-капать… не переставая, не замолкая, не утихая. Да, говорят, ты теряешь своего единственного дорогого человека. Да, мерзко смеются они, ты не переживешь, если с ним что-то случится. Может, ты сам виноват в том, что сейчас он не в состоянии очнуться, ты не думал об этом? Кенма думал. Много раз. В голове его шум трещит жуткими помехами. Страшное месиво, неразбериха, сущий кошмар наяву, грохот гудящего раздражающе самолёта. Козуме чувствует, что на этом самолете он совсем один. И подозревает, что он пилот, единственный. А ещё понятия не имеет, куда направляется, что является целью и конечной точкой пути. Что прямо по курсу, капитан, всепоглощающая темень и окружающие самолёт грозовые безжалостные тучи в беспроглядном небе? О да, направляемся именно туда под ревущие, шумящие свирепо и неистово двигатели. А тишины ведь так хочется. Сильно хочется. Ещё Кенма хочет, чтобы его согрели, потому что летом он сидит в плотных шерстяных носках, хочет, чтобы его обняли, потому что это приятно и тепло, да вот только сейчас это больно до кошмарного, сейчас это раздирает душу, сейчас нужно быть с Куроо, нужно быть там, нужно держаться рядом, держаться вместе, держаться. Нужно. Нужно было, чтобы Куроо ещё тогда забрал ту чёртову приставку, ведь от неё теперь глаза болят и раскалываются, даже слезятся, но Козуме не желает самостоятельно откладывать гаджет в сторону, он играет, играет, проигрывает, ненавидит, убивает себя за место главного босса в игре, проигрывает, проигрывает всю свою жизнь, наблюдает за тем, как быстро она ускользает от него, просачиваясь сквозь пальцы, продолжает мучать себя, и слёзы накатываются всё больше с каждой минутой, колкими градинами собираясь на нижнем веке. Давай, Куроо Тетсуро, заставь меня выключить приставку, вынуди пожалеть собственные нервы и успокоиться хоть немного, ты же так меня любишь! Скажи, почему я не должен до искр в глазах злиться на весь мир? Объясни, что я сделал не так? Кенма не сдерживается, в порыве сумбурной ярости хватает телефон. «Был онлайн вчера в 11:47». Да ладно. Не может быть, неужели, какая удивительная новость! Расскажу всем своим друзьям! «Куро, блять, ненавижу тебя всем своим дрянным сердцем, подонок, чтоб ты…» Коньки откинуть не желаю. Вдруг ты уже. Спать теперь совсем не хочется. Да и как будто раньше хотелось. Но последнее, о чем думает Козуме, когда глаза его беспомощно в усталости слипаются — на влажной и даже солёной подушке надо бы хоть поменять наволочку. Засыпать на ней сложно, мерзко, неприятно, неуютно. Всяко хуже сна на тёплой, уверенно вздымающейся груди.

***

Козуме чувствует дыхание у своего уха, ощущает, как мягко перебирают его пряди волос, разглаживают их аккуратно, потому что осветлённые ломкие локоны часто путаются во сне, а сам Кенма много ворочается, потом замечает, как его бережно прижимают к себе, укрывают одеялом, закутывают со всех сторон, аккуратно убирают упавшую светлую ресничку с щеки, игриво дотрагиваются до носа, тихо дуют на лицо, целуют в макушку с материнской заботой, л ю б я т. Как жаль, что Кенма теперь проснулся один. Он помнит, что снилось, но вспоминать не хочет. Не хочет не хочет не хочет. Вся его жизнь превратилась в одно сплошное нехотение. Потолок перед глазами всё такой же белый, лампа на люстре хаотично моргает и раздражает, но свет Козуме не выключил — в грозовые ночи страшно спать в темноте, даже если электричество и нужно в такое время выключать. Дома всё обычно, до страшного привычно и обыденно, но он то знает, что ничего, блять, не обыденно. Пару раз порывается позвонить родителям Куроо, десяток раз думает о лезвии близ запястья, сотню раз собирается потратить все свои студенческие деньги и сорваться на другой край Японии в город, где должен находиться Тетсуро. Боевой настрой, правда, исчезает так же быстро, как и возник. Фиг его знает, зачем Кенма наткнулся на их совместные фото в телефоне. Зачем и нахера теперь пересматривает и видео тоже. Там Куроо смешной. Рассказывает какую-то дурь, гогочет яко старый дед за сборником отборных анекдотов, ярко жестикулирует. Ну не может этот человек лежать теперь без сознания. Он не может не улыбаться, не может не реагировать на внешние раздражители, не может бросить Кенму без внимания, не может так просто взять и… это не Куроо. Вы, наверное, что-то напутали. Вы точно всё перепутали, вот увидите, сейчас Тетсуро обязательно позвонит или напишет. Скажет, что случайно утопил мобильный, когда хотел покормить уточек в пруду. Или попал под грозу, а молния ударила прямо в телефон. Или очутился на стычке местных гангстеров, дрался на кулаках с вооруженными мафиозниками и защищался от них телефоном. Да, это вполне на него похоже. Не удивительно, что сейчас он в бессознательном состоянии, а доктора строят не оптимистичные прогнозы, да? Но вы не думайте, Куроо сейчас обязательно напишет, вот прямо сейчас, ещё немного…

***

Куроо не пишет уже пять дней. Не то, чтобы Кенма был удивлен. Он просто много чего чувствовал, но сейчас он не чувствует ни-че-го. Именно сейчас в голове пусто, будто в морских просторах, одинокой пустыне, только теперь и дышать тяжело, тесно, всё сковывает, а в море такого не бывает, там лишь свобода и свежесть. Да и нет в море такой мёртвой тишины, которая преследует неподъёмным грузом в мыслях и Броуновским шумом в черепной коробке, а потом и волочится следом за Кенмой, когда он идёт в ванну. Хреновое у вас море, херовый отдых, хуевый курорт. Только уехать не получится. Куда ни глянь — катастрофа. Капитан, мы под водой, ноги запутались в рыболовной жесткой сети, и руки тоже, и горло перетянуто. Над нами десять метров грязного душного моря безвыходности, ни единого проблеска солнечного света, а под ногами, если опустить взгляд — бездонная Марианская впадина. Нет, просто кошмарная адская бездна. Ну, знаете, просто, это же всё так просто! И, капитан, мы просто направляемся прямо в эти недры. В зеркале привычная картина хилых, ослабевших, нерасчёсанных локонов, впалых щёк, схуднувших рук и нездоровой на вид кожи, совсем белой. Волосы растрепались, разлохматились, теперь их опять придётся вычесывать и распутывать. Это лень делать, потому что Кенма уже не находит в этом смысла. И что же это у вас за курорт такой, оздоровительный? Козуме проводит рукой по прядям. Они выпадают. Облизывает сухие губы. Они потрескавшиеся и бледные. Мысленно, без интереса даёт первую попавшую на ум оценку своего состояния: сто выпавших локонов из десяти. Нет, лучше: тысяча непрочитанных сообщений для Куроо из пяти. Он готов хоть сейчас позвонить менеджеру по управлению этой гребаной жизнью и душевно отвесить низкий поклон за искусно, филигранно переломанную судьбу. Спасибо, огромное человеческое спасибо! Вода окатывает лицо свежими брызгами, но они утяжеляют вместо того, чтобы взбодрить. Намокшие длинные ресницы теперь подрагивают, веки ещё больше прежнего желают сомкнуться. Кенма сгибается почти пополам, лбом упирается в край раковины, становится чуть легче, но внимания на оставшийся включённым кран обращать не хочется. Капли падают медленно, ритмично, со временем даже кажется, что мелодично, но каждая из них при падении сталкивается с раковиной, звонко, пугающе, и потому становится не по себе. Козуме перекрывает поток воды. Но шум в голове не прекращается, он только смешивается с писком приставки, опять взятой в руки, и с её характерными звуками. И почему она всё ещё работает? Почему она не разбилась вдребезги при первой же его вспышке гнева? Почему она не треснула по всем швам, не залила всю комнату звуком рассыпавшегося стекла, оставив после себя только кучу осколков, бывших ранее экраном, и могильную тишину. Ти-ши-на. Так звучит приятно. Особенно, если вслух не произносить, если дать безмолвию хоть шанс на сосуществование рядом с кипящими как в адском котле мыслями Козуме. Они то исчезают, то накатывают с новой силой, страшной. Кажется, любое цунами было бы просто цветочками по сравнению с этим. Кажется, Кенма уже даже не понимает, что хуже: чувствовать слишком много или чувствовать одно огромное совершенно ничего. Надо спросить совета. Надо узнать, как лучше. Надо, да вот только Куроо на сообщения не отвечает, а больше и спрашивать не у кого. Надо, да вот Тетсуро сам нуждается в спасении. Надо, но оба тонут. Беспомощно. Как недельные слепые котята, которых безжалостно кинули в пенящуюся бурлящую реку.

***

Родители Куроо, видимо, забыли про Кенму. Родители Куроо, очевидно, уверены, что вполне справляются сами. Родители Куроо, наверное, сами и поехали крышей вслед за парнем своего сына. Они сказали только «не волнуйся, Кенма-кун, сиди дома. Он поправится. Он бы никогда…». Козуме точно не помнит, что там было. Он, вроде, тогда был не в состоянии. Не в положении что-то запоминать. Что с ним? — хочется вопить на всю солнечную систему, чтобы быть услышанным хоть кем-то. Хочется заглушить истошным криком свою абсолютную беспомощность, неспособность сделать что-нибудь, что-то любое, что поможет. Хочется повторять до охрипшего голоса «помогите, помогите, помогите! Нет, не мне. Ему, помогите ему, пожалуйста, я без него не смогу». Кенма устал. Он не ел уже… да он даже и не помнит, когда и чем он питался в последний раз. Наверное, чем-то вредным. Наверное, чем-то убивающим. И почему, напрашивается вопрос, это «что-то убивающее» его ещё не убило? Чат с Куроо является самой часто открываемой вкладкой. Конечно, она и раньше была такой, но сейчас… Сейчас Козуме выучил все прошлые сообщения Тетсуро наизусть. Может, блять, сдавать экзамен на знание содержания их переписок в мельчайших деталях. Он, правда, даже не ждёт вестей. Он ждёт лишь возможности опять оказаться с ним рядом. Он должен убедиться, увидеть своими собственными глазами. Он не ждёт вестей, и не будет. Кенма обещает себе, что правда не будет, клянётся не делать глупостей, но в душе всё горит отчаянием, нервы рвутся натянутыми туго тонкими струнами, и чем он только себя не занимал, но вся боль выливается в никому уже ненужное сообщение. «Знаешь, я скучаю. Сильно. И я даже не могу спать последнее время, ты ведь так ругал меня за сбитый режим. Но я стараюсь исправиться для тебя, знаешь. Да ничего ты не знаешь и не понимаешь, наверное. Сделай что-нибудь. Не знаю, улыбнись, приснись, проснись. Ты там наспался на сто лет вперёд уже, да? Твои родители говорили мне не переживать. Ты же знаешь, я им не верю. Хоть это ты знаешь? Я не верю ничему уже. Ты ведь был реален? И ты ведь не только был, но и до сих пор есть? Ладно. Прости меня за глупые вопросы. Прости меня. Прости. Просто, знай, что я тебя жду. Как никого другого. Знай это.» Сообщение отправляется само, будто против воли — Козуме считает, что силы воли у него и не было вовсе, — но какая разница, если Куроо всё равно был онлайн «неделю назад в 11:47». Оказывается, использовать пустующую переписку как личный дневник для изложения своих страданий и размышлений крайне удобно. Кенма это удобство не оценивает. Засыпает в острой необходимости больше не проснуться.

***

Дома слышно краткий звонок в дверь, разрубающий некое жалкое подобие спокойствия, даже отдалённо на это не похожего, но Козуме, только проснувшийся, совсем не верит себе, своим ушам, звонку, который правда мог прозвенеть, потому что Куроо так не звонит, он делает это по-другому, или делал, потому что он вообще уже не звонит, никуда, никогда и нигде не звонит и не пишет, и слишком много этого слова, «звонить», оно начинает раздражать только своим непосредственным существованием, если во внимание не брать его смысл. Если не думать о том, что Тетсуро еще правда когда-нибудь сможет позвонить. Если сможет прочесть оставленные Кенмой сообщения, если сможет вновь ему улыбнуться, если сможет сделать хоть что-то, что вернёт Козуме к жизни. Сейчас Кенма чувствует себя мертвее своего парня. Сейчас он чувствует, что вполне может умереть вместо него. Одно, что важно — Кенма не верит, и он не встанет с кровати. Даже если тошнить перестанет от каждого вздоха, и вода прекратит холодными каплями утяжелять длинные ресницы после умывания каждый раз, когда Козуме опять стало плохо, и голова утихомирится и не будет кружиться, стоит только приподняться на локтях, и если руки устанут дрожать так заметно. Даже если ему покажется, что он слышит второй такой звонок в дверь, и если этот звонок будет настойчивее, намного настойчивее. Кажется, этот звук все равно не выходит за рамки сознания и воображения. За рамки одного сумбурного, размытого сна, кошмара, каковым была одна единственная неделя. Даже если гроза перестанет идти, а облака, тёмные и злые, захотят вдруг рассеяться, если приставка вновь будет приносить удовольствие, и даже если свет в комнате уже не будет страшно выключать во время молний и грома. Кенма не поверит и не встанет с кровати, даже если Куроо вернётся.

***

«Кенма-кун, здравствуй. Врачи говорят, что Куроо может стать лучше». «Подожди его ещё немного, пожалуйста? Он будет рад, если ты в него поверишь». «Если тебе потребуется что-либо — не бойся обратиться». «Куроо тебя очень любит, и мы тоже». «Кенма-кун?»