славный денёк

Из вязкого, муторного сна Олега клещами вытаскивает противный писк будильника. Звук неожиданно незнакомый, монотонный, рвущий перепонки и нервы. Ладонь рушится на прикроватную тумбочку, но не находит телефона. Приходится оторваться от подушки, расфокусом обвести комнату и тяжело упасть обратно — Серёжа сидит в углу, подобрав ноги, проминает собой кресло и трясёт волчьим телефоном. — Сегодня великий день! Олег открывает правый глаз и посылает Серого по известному маршруту — у Серёжи на той дороге блат, и тот разве что задорно смеётся, но резко замолкает. — Вставай. Нужно подготовиться, днём придёт Лера, а вечером выступаем. Олег прислушивается к внутреннему критику серёжиных идей: тот возмущённо ворчит и тоненько тревожно позвякивает. У Серого боевой настрой, который напрягает Олега, Леру и целый Петербург. С тех пор, как они ступили на родную землю, внутри Серёжи, звякнув тумблером, включается программа прошлого: Разумовский против Грома, закона и мира. Олегу чудится, будто Серый теряет чувство реальности чаще положенного, выпадает из настоящего и снова обряжается в зависимости, месть и глубокое чувство несправедливости. — Эй, — Волков неосторожно дёргает Серёжу за локоть, когда в один из вечеров тот подвисает у экранов в серверной, — ты не спишь. Опять. Так уже было, и Серёжа смягчается лицом, понимая, куда Олег ведёт и не доводит. — Ничего, бывает. Ложись, я скоро. Олега не нужно кормить обещаниями, он сыт ими по горло, поэтому хватает Серёжу под мышками и тащит в спальню. Разум не злится, только ворчит, крысится и пихается для проформы, но обмякает в дверном проёме. В комнате жарко, Олегу душно не то от себя, не то от Сергея, сидящего теперь с постной миной на постели. Будет ведь сейчас до второго часа пялиться в планшет, что-то писать и светить экраном в Олега, пока не сгребут окончательно, не подомнут под себя, не оставляя выбора — или спишь, или катишься. При всей спесивости, Серый больше не выбирает последнее. Дни тянутся друг за другом, Олег всё чаще молчит и оставляет попытки вытащить Серёжу из серверной. На тренировках Лера просит не оставлять её с ним наедине, и Олег пожимает плечами. Он устал и теперь хочет понаблюдать. Серёжа делает выпад за выпадом, жесты заостряются, дыхание учащается, а Лера быстрее теряет ритм опасного танца. — Так нечестно! — визжит она на весь зал, перебивая серёжину музыку и неспешные мысли Олега. — Ты же говорил, ему нельзя брать нож. — Удивительно, откуда у тебя силы столько орать, — Серый раздражён и неприятен, он не смотрит на Леру, обводит взглядом зал и отпускает добычу, — и это не нож. И правда, не нож. Олег тщательно следит за реквизитом на тренировках, темпом, силой удара — если Лере кажется, будто он протирает штаны в углу, значит, она дура. От взгляда, слуха и цепкого сознания не ускользает ни один серёжин выпад, и в последнее время они становятся жёстче и отчаянней. — Ты же хотел справедливости, — Олег разминает тело, сидя вечером на постели. Серый валяется рядом в коконе из одеял, из-под которых торчит только рыжий вихор. Через несколько минут тишины, размяв шею, Волков позволяет раздражению нескромно стиснуть этот вихор в кулаке и вытянуть Серого на воздух. — Хотел же? — Ну, хотел, — Разум шипит, но не рвётся из рук. — Никакой мести, никаких больше Птиц и прочей потусторонней дряни, только ты и твоя странная потребность нагнуть всех неугодных, так? — За всё хорошее, против всей хуйни. — Очередной фашизм, — бормочет Волков, кривясь, — вид сбоку. Он отпускает Серого и уходит в душ. — Тут побудь, — осаживает по дороге и сталкивает обратно в одеяла. Серёжа недовольно зарывается обратно, громоздит себе дом, как в детстве, из подушек и простыни, которую пора менять — на ней вперемешку смазка и сперма, всё это совсем не по-детски. Олег отмахивается и уходит отогреваться в душ. Серый всё равно скоро придёт — так и не научился держаться на расстоянии, попирает олеговы границы и заныривает под воду вместе с ним. Чем больше Леры в их доме, тем сложнее Олегу с Серёжей. Ему кажется, будто они завели себе породистого пса и теперь кусают друг друга, потому что не могут воспитать её и себя. Серый заостряется рядом с ней, проталкивает мысли о совсем не красивом, не добром и не вечном в её светлую голову и пытливо наблюдает за тем, как девчонка сглатывает — принимает все серёжины неисполненные мечты и пробует переварить. — Может, перестанешь пичкать её своим прошлым? — Олег устраивается на диване, тянет Серого на себя и замирает — они отражаются мутной картинкой в чёрном экране большого телевизора. Мыслей так много, что не хочется ничего включать — не влезет ещё один лишний голос в голову. Серёжа поддаётся, сворачивается под боком и тычется в подмышку. Олегу больно от того, как крепко холодные руки стискивают его поперёк груди, тогда он несильно тянет Серого за волосы. — Она должна понять, из чего я пришёл и что с этим делать. — Оставь это мне, — обрывает Волков и не может встать — тяжело и больно, тело ломит, но Серёжа цепко держит, обвившись всем телом. — У тебя с головой беда, это она и без тебя знает, и не нужно ей это всё. Новые планы… — …новый я, новая жизнь? — Серёжа глухо смеётся и всё-таки отползает по дивану. Они никогда не боялись смотреть друг другу в глаза, но на этот раз он первым уходит от волчьего взгляда и пялится в пустой телевизор, Олег ловит мутное отражение рыжих вихров и соглашается продолжить этот разговор так, опосредованно. — Ты же понимаешь, что я всё тот же? — Если ты снова пригрел в голове какого-то мстительного психа, скажи сейчас. — Из мстительных психов остался только я. Серёжа рычит и отбрыкивается от сжавших лодыжку пальцев. Олег, признаться, устал. У них с Серым в анамнезе душевных разговоров с реками слёз и признаний не значится, в основном — дикие игрища под Вагнера и бутылочку сухого, спарринги и полу-игривые драки за место сверху — одному Дьяволу известно, что они оба пытаются друг другу доказать, но после таких ночей становится легче. Олег расслабленно спит без снов, Серёжу выключает и обесточивает на ближайший день. В телах — приятная пустота, будто выкачали всю чернь, нефтью разлили по питерским каналам и показали, что внутри себя есть чем дышать. А вот после душ(ев)ных разговоров до пяти утра голова у Олега чугунная, Серый обычно сливается с простынями и не спит, под утро отползает в серверную, дрочит себя, его, Валеру и чёртов свет, пачкая собою мир за окнами. Олегу не нравится. Он боится возвращения Птицы, боится, что его и вовсе не было. Что всё это — метро, Гром, Венеция — его Серый, ни больше, ни меньше. Рыжий чудила из детского дома, с которым и не спелись бы, будь оба постарше, встреться в университете или ещё где. Порой Волков заглядывает Серёже в глаза на рассвете, пока тот не проморгался, не вытащил задницу и голову из беспокойных снов, он силится разглядеть там правду, но позорно плывёт от мягкой улыбки и поддаётся ленивым объятьям. Чтоб тебя, Серёжа Разумовский. «Сегодня великий день!».

*

Олегу нервно, Валере рядом — вдвойне. Не им с Серёжей идти на задание, а ей. Щеголять в костюме Чумного доктора, наводя сомнительную разумовскую справедливость. — Напомни-ка план, — Лера просит об этом третий раз за последний час, и Серого знатно напрягает её явное желание соскочить. — Всё равно не понимаю, почему так близко от метро, столько людей, а костюм, знаешь, не даёт носиться по проулкам… — Карту запомнила? Проулки надо знать, — Серёжа игнорирует каждое лерино слово и выходит из серверной, куда они втроём заперлись несколько часов назад и надышали так, что Олегу нужно на воздух. — Ты что-нибудь понимаешь? — в Лере мольбы и горечи за них вместе взятых, Олега радует, что из них троих хоть кто-то ещё способен на высокие чувства. Ему не хочется поддаваться сомнениям, поэтому он сдержанно кивает и выходит следом за Серым в кухню. — Объяснишь? — теснит его у стойки и мягко отнимает горячие кружки. — Нашёл время чаи гонять. — Не мне искать сортиры на Лиговке, — Серёжа упорствует, забирает обратно свой чай и почти равнодушно смотрит в Олега. Волкову никогда не нравился такой его взгляд, бездушный, направленный вовнутрь, в бесконечные лабиринты головы Разума, в которой и с десяток хороших терапевтов не разберётся. Олег кладёт ладонь Серёже на лоб и приваливается головой к собственной руке, даёт Серому вывернуться, убрать чашку и сунуть горячую ладонь за пояс. — Ты ведь что-то готовишь? Серый молчит. — Вам пора выдвигаться. Валера, нервная, бледная и такая же острая, как Серёжа в последние недели, пулей вылетает из квартиры, а вот Олег подвисает в проёме и почему-то не может уйти. Он сжимает подбородок Разума, надеясь, что останутся следы, и напоследок зарывается носом в подставленную шею. — Я ведь пожалею о том, что связался с тобой? — Мне казалось, ты сделал это давным-давно. Олег больно хлопает Серёжу по щеке и выскальзывает из дома к торчащей двумя пролётами ниже Лере.

*

— Я тебя подстрахую, — Олег успокаивает самого себя. Хмурится, держит руку на кобуре и кивает так уверенно, насколько достаёт сил. Серый в наушниках мурлычет и спрашивает, что у них на ужин. Олег жмёт плечами и не вспоминает о том, что Серёжа не может его увидеть. Задание простое, ничего нового — «боремся с бандитизмом в родном городе». Лере велено вычистить контору, торгующую маленькими мальчиками и девочками, сдающую женские тела в аренду и провоцирующую местные и региональные СМИ клепать статьи о заведшемся маньяке, который то ли по женщинам, то ли по детям. Лера готова, её трепетное врачебное сердечко рвёт и мечет от несправедливости, и Олегу даже нравится их новая мишень — сам бы пошёл внутрь и вырезал каждого, но Серёжа протестует, требует оставаться снаружи и долго обхаживает Волкова, подкидывая всё новые и новые аргументы к странному плану. На занавес у него удар под дых: «там профи, если что-то случится, пусть лучше с ней». Так Серый виртуозно обходит фразу «из всех людей на этой грязной планете я выбираю тебя и очень этого боюсь». Олег сдаётся и подбирает аргументы для Валеры, уверяя девчонку в том, что он будет рядом. Серёжин план отточен донельзя, Лера бьёт лица как по часам и задымляет помещение. Олег всё же убирает всех выскочивших крыс и складывает так, чтобы бегущая к машине Валера не увидела — пусть ещё поживёт в сладостном мирке, где Сергей Разумовский не отдаёт приказ уничтожить всех, потому что «не заслужили права дышать». Олег лишь вскидывает бровь на очередные серёжины попытки поиграться в юного бога. — Что там? Лера ещё в маске, Олег заводит машину, и вместе они смотрят на огненные всполохи — торговый центр разрывает криками, воем и потрескиванием огня на фоне страшно-красивого питерского заката. Олег непонимающе моргает, теряется и не успевает схватить Леру, выскочившую из машины. Она пулей бросается к торговому центру — в маске и тяжёлом костюме — вытаскивать людей. — Твоя работа? — Олег шипит Серому в микрофон и бежит за Лерой. На том конце провода помехи. Олег не успевает: проскочившей Лере дают вытащить нескольких человек. Волкова теснят, полиция, скорая и пожарные грубо отпихивают в больное плечо, и Олег теряется в шуме толпы, голова гудит, в ухе шумит серёжино невмешательство. Он звонит своим. «Своих» с Венеции почти не осталось, только самые верные и наглухо отбитые. Военный врач — Олег зовёт его Жорой, потому что все так зовут — отвечает быстро и грубо, говорит, что ждёт их. Волков на третьей лериной ходке понимает: девчонка едва жива. Костюм на ней висит кусками, видно, сдирала удушливую броню, маска съехала на бок, подмышкой ребёнок, а дышать уже нечем. Олег успевает поймать её под руки и уволочь в машину, по пути быстро осмотреть — без брони огонь облизал руки и грудь, пахнет палёной кожей, Волкову видно часть сильно обожжённой щеки, и он малодушно прикрывает её маской. Не хочет видеть и знать прямо сейчас. В помехи всё равно упрямо надиктовывает адрес Жоры, будто Сергей всё-таки соизволит послушать его. Жора с молчаливой девчонкой принимают их с улицы. Олега отталкивают и оставляют на пороге. — Ты мне там не нужен. Езжай домой. Я позвоню. Возражений Жора не принимает. Грозно хлопает дверью перед волчьим носом и громко кричит сквозь металл, чтобы Волков убирался и не мешал ему тут своим хмурым видом. Теперь его очередь присматривать за девчонкой. Олег скуривает две сигареты подряд, лёгкие жалобно стонут в груди, что-то жжётся и неприятно расползается склизким змеем, стоит подумать о доме и Серёже, который не выходит на связь с того момента, как Олег с Лерой замечают пожар. — Лучше бы тебе быть дома, — Волков летит вверх по лестнице, едва-едва закрыв машину, на этаже его трясёт, тянет прокашляться, голос совсем садится, хочется выплюнуть лёгкие, душу и собственное сознание, потеряться тут на пятом и никогда не спрашивать Сергея за себя и за Леру. Серёжа находится на диване в гостиной. Жуёт губу и уверенно смотрит из-под хмурых бровей. Научился у Волкова за столько лет. — Скажи, что это не ты. Пожалуйста. Серёжа только клонит голову к плечу и подбирает ногу, чтобы пристроить подбородок на острой — почти мальчишеской — коленке. — Чумной Доктор в их глазах теперь герой, — хрипит он, словно не разговаривал сутки. Олег переводит взгляд на телевизор: журналисты наперебой вещают о Чумном, разводя руками и признавая, что, похоже, герои теперь такие. На экране Лера со съехавшей маской, почти без сил, тащит на горбу нескольких человек. — Я знал, что она не останется в стороне. — Ты поэтому не хотел, чтобы я шёл с ней, да? Думал, я замечу раньше. Чтоб уж наверняка. Знал, что она кинется к людям, спасительница хренова. У вас с ней на двоих такой швах в голове: ты со своими комплексами бога думаешь, что можешь забирать у людей жизни, когда сильно захочется или, может, скучно станет. А эта, ёбаная мать Тереза, куда угодно, лишь бы кто-нибудь потом ей пошептал, какая она хорошая девочка. — Вы с ней об этом говорите? — Серый кривится и поднимается с дивана. Теперь между ними целая гостиная и гигантская пропасть. — Да и кто бы говорил про чужие жизни, сладкий, — Серёжа пружинит на месте, словно они в зале и он готов броситься на Олега. — Из нас двоих ты ускакал вырезать неугодных на благо даже блять не своей родины. Я хотя бы стараюсь для своих! — Каких своих, Серый, окстись, ты болен, — Волкову дурно, у него в руке телефон, который он не может выпустить с тех пор, как Жора бесцеремонно вытолкал его за двери, мысли о Лере и чёртов торговый центр, хрипящий от серёжиного безумия. — Ты кладёшь людей пачками, прикрываясь серой моралью. Убить одного во благо всех остальных. Оно так не работает, Серёж, ты сам мне эти сюжеты пересказывал, когда уснуть не мог. Поройся в памяти, должно же быть там место, где ты ещё не совсем слетел с катушек. — Считаешь, я снова схожу с ума? Олег, я здоров как никогда. Они замолкают. Олег тяжело наваливается на диван, дышать трудно, но он отталкивает руки Серого и выдыхает: — Лера у Жоры. — Как она? — Правда хочешь знать? Хуй разберёшь, ожоги были, я не разглядывал. Серёжа молчит, о чём-то долго думает и запирается в серверной до ночи. У него нет подтачивающей невротичной вины перед Олегом или Лерой. Ему не нужно виться вокруг них теперь, когда понятно, что план, сработавший как надо, на проверку, по-человечески оказывается тем ещё ящиком Пандоры, когда Жора не звонит несколько часов, а в торговом центре всё-таки находится несколько жертв. Серёже кажется, он чист перед миром, потому что хотел как лучше. А это — Лера, Олег, люди в городе — сопутствующие жертвы. Олег отмахивается от Серёжи, когда тот просит пойти с ним в спальню. Тяжело смотрит на прямую спину и накрывается пледом с головой. Под ним душно, неприятно и колко. Олегу жарко, но он не раздевается, готовый сорваться к Валере в любую секунду. Без пяти полночь от Жоры приходит сообщение: «Прости, Волк. Сделали, что могли. Утром можешь забрать тело». Олег откладывает телефон и укладывается спать на полу под открытым окном. Ему нечем дышать.

*

— Сегодня великий день! Голос Серёжи ликующе раздаётся из угла комнаты, в которой Олег не засыпал, но вот он здесь, лежит в постели, хлопает рукой по тумбочке в поисках назойливого телефона, который Серёжа крутит в руках, сидя в кресле. — Что? — Великий день, говорю. Вставай. Нужно подготовиться, днём придёт Лера, а вечером выступаем. Олег всё это уже слышал. — Погоди, какая Лера? Он требует телефон, едва выпутавшись из одеяла, неловко толкает Серёжу плечом и приваливается к стене. Вчерашняя дата подмигивает из центра разблокированного экрана, в сообщениях ничего от Жоры, в новостях ни слова о Чумном докторе и пожаре, а Серый сверлит взглядом и нависает. — Не выспался? — тянет неторопливо и притирается близко, подлезая под руки, чтобы закрыть собой телефон. — Приснилось, — хрипит Олег. Обнимает, слушая инстинкты, надсадно воющие внутри. Что-то не так. Не бывает так реалистично. Он вчера своими собственными руками тащил лерино тело до больнички, засыпал под распахнутыми окнами, и никакой мягкой постели под лопатками, никакого Серого рядом. — Да, приснилось. Не бери в голову. — Не собирался. И без тебя дел по горло. Иди в душ. Олег остаётся в спальне. Бродит из угла в угол, как в тумане, блокирует и разблокирует телефон, сверлит дату взглядом, выглядывает в окно и для чего-то скользит глазами по комнате. Неясно, что ищет: здесь никогда ничего не меняется. Ноут Серого на столе, кресло в углу — под ним никто из них никогда не моет, но всегда стерильно — и постель с похожим на позавчерашнее бельём. Минималистично, собранно и холодно. Ничего не меняется, и Олег чувствует себя чужим в их спальне. Серёжа появляется здесь, как и он, только ночью, предпочитает не включать свет, сразу ныряет в ворох одеял и подушек, подлезает под тяжёлую руку и притворяется спящим. Волков ждёт дурных новостей и едва заметно натягивается струной, когда в дверь звонят. — Ты сегодня напряжённый, — Серёжа хмурится, ведёт рукой Волку по спине и уходит открывать. — Эй! Ты чего? — с Разума так быстро слетает прохладца, когда Олег подтягивает к себе Леру и долго качает её в объятьях. — Меня ты так утром не трогал, — шипит ему Серый на ухо и выдирает лерины руки из волчьих, — вот и её не смей. — Напомни-ка план, — лерина просьба раздаётся набатом, и Волков почти сбивает Серого с ног в серверной. Он всё это видел: и напряженную Валерину спину, и Серёжу у стойки с горячим чаем. Ноги сами несут его к Разуму, он повторяет собственные движения, подсмотренные в странном хмельном сне, и замирает на пороге, когда Лера выскакивает из квартиры, готовая вершить сомнительное правосудие. — Серый? — Чего? — Серёжа всё тот же, далёкий, смотрящий внутрь себя, о чём-то думающий. — Так, ничего. Олег малодушно надеется, что, если не спросит о планах Серого, ничего не будет. Пожар, Жора, паника, тяжёлый разговор и непереваренное сообщение с приглашением устроить поминки — всё это он видел во сне, и скоро эта хмарь пройдёт. — Я тебя подстрахую, — слова сами срываются с языка, Олег чувствует, как лерина ручка сжимает его собственную напоследок, и обещает себе зачистить притон, как велено. Он раздражённо курит под комментарии Серёжи о новостной повестке в стране — такие разговоры становятся привычным фоном на задании, но теперь Олег совсем уплывает в мыслях и едва не пропускает побежавших из притона крыс. Отключается на время от Серого, укладывает бегущих, пропускает удар слева и даже радуется — во сне такого не было. Но стоит им сесть в машину, как Лера тянет его за рукав и тычет пальцем в лобовое стекло, попадая прямиком в рвущийся из торгового центра огонь. — Нет! — Олег и теперь не успевает: Лера выпутывается из рук и мчится к центру. Волков готов поверить во всех астрологов и медиумов, сходить на сеанс гипноза и к терапевту, только бы вчерашний мутный сон не оказался явью до конца. Увы, всё по-прежнему: Серый шипит в наушнике помехами, Лера вытаскивает людей на хребте, едва не лопаясь от натуги на пороге центра, медики не пускают его дальше оцепления и откидывают до тех пор, пока Лера не выносит последнего найденного ребёнка и не рушится под собственным весом, Жора отвечает быстро и ждёт их вместе с молчаливой девицей, принимает Валеру со двора и выталкивает Волка за дверь. — Я тебе там не нужен? — Олег едва ворочает языком и смотрит совсем осоловевшим взглядом. — Ты чертовски прав, мальчик. Съеби в туман, я наберу. На этот раз Олег остаётся у входа, садится на лестнице, ждёт и покуривает. Мимо проходят люди, жильцы соседних домов выбрасывают мусор, идут в магазин и возвращаются с работы, а Олег сбрасывает Серого и кутается в пальто. В животе и голове пусто, Волков перебирает события прошедшего дня, а может, дней. Картинка не складывается, в реальность не верится, и Олег горько смеётся себе под нос, представляя, что серёжина шиза всё-таки передаётся половым путём. Не стоило отказываться от гандонов. — Я тебя домой отправил. Жора уставший и раздражённый, он садится рядом с Волковым и забирает сигарету. — Ну? — Мне жаль, волчара. Олег кивает. Он всё равно не готов. Жизнь научила готовиться к худшему, раз уж он выбрал с худшим жить, но ёбаная надежда на красивое, доброе, вечное не забрала даже работа в горячих точках, не забрал Разум и питерская промозглая жизнь. Волк умел верить во что-то большее, но не сегодня. Сегодня он приваливается к Жоре, пока тот по-отечески неловко хлопает его по плечу и бормочет ужасно глупое «ну-ну, Олежа, совсем размяк в этой сырости». Олег сминает в руках край его халата и надсадно воет. Телефон рядом вибрирует бесконечными звонками от Разума.

*

— …великий день! — Нет, — бормочет Олег в подушку, зарываясь с головой в одеяла, чтобы не слышать трель будильника, не видеть развалившегося в кресле Серого, не знать, что сегодня всё повторится опять. — Вставай. Нужно подготовиться, днём придёт Лера, а вечером выступаем. Олег молчит. Он в коконе собственных надежд и тёплого одеяла считает до десяти и уверяет себя в том, что, может, Нолан был прав, и сон внутри сна не такая уж и бредовая идея. — Олег? Рука Серого ныряет к нему в смятое постельное, тащит за ногу и щекочет за пятку. — Вставай, Лера скоро будет… — Сейчас. Дай мне время. Олег не даёт стянуть с себя одеяло, так и остаётся в нём до тех пор, пока Серёжа не прикрывает за собой дверь в спальню, оставив ему телефон на постели. Волков стягивает удушливую ткань с головы, упирается взглядом в потолок и каменеет. — И что теперь делать? — ему, в целом, всегда жала концепция любой религии, он с сомнением смотрел на истинно-верующих, снисходительно усмехался, когда видел вдруг уверовавших в зоне турбулентности или на коленях в лесу, никогда сам не поддавался, а теперь понял, что его время тогда попросту не пришло. — Вот теперь, пожалуй, можно. Бог, да? Это же какая-то ебень, не по-настоящему, я просто очень долго сплю и не могу проснуться, оно же пройдёт? Потолок презрительно молчит. Олегу давит под рёбрами — наверное, так и приходит сердечный приступ. Он так и думал, что скопытится молодым, но вечно грешил на смерть от рук Серёжи, а тут какой-то старческий диагноз, от которого позорно отдавать концы в тридцать лет. Как будто и не пожил. Страх вяжет в нём узлы, тяжело наваливается, так что Олегу сложно двинуться с места. Он не понимает, что делать, потому что впервые страх не за себя или Серёжу: с детства за себя не так уж и тревожно, а с Серым — тот давно доказал, что бояться нужно его, а не за него. И вот теперь Лера. Олег вспоминает их разговор с Серым, когда тот находит её на роль Чумного. — Ей лет-то сколько? Я к ней в няньки не пойду, — Олегу жмёт вся эта серёжина инициатива, ослабить бы метафорический галстук и выйти продышаться. — Никто тебя в няньки ей не нанимает, она способная. — Ты это по фотографии понял? — Обижаешь, — Серёжа сверкает той самой улыбкой, за которой кроются все грязные ходы и вчитывания в личные переписки. Олег уверен, в голове у Серого есть отдельная папка под названием «вся грязь этого бренного мира», где хранятся тайные секс-чаты и списки на расстрел неугодных. — Рассказать? — Избавь меня от себя и этих подробностей. Если не придётся трястись над ней, я в деле. Кто бы знал, что Волков теперь сам за милую душу готов бежать за Лерой и требовать остаться дома, запереться на все замки и никогда больше не ввязываться в сомнительные игрища двух взрослых мужиков с оружием. Когда его попускает, Лера уже на полпути, а он так до сих пор и не знает, что делать с бесконечным днём сурка.

*

Олег делает засечки на кожанке — по царапине острым армейским ножом на каждый прожитый день. Новенький, начищенный до блеска бог в голове милует и разрешает засечкам остаться. Волков идёт по классике: останавливает Леру, не даёт сбежать на помощь к людям, ухватив под рёбрами в том месте, где броня костюма переходит в плотную ткань, прижимает к груди и должно держит, пока та вьётся в его руках и надрывается в истерике. Серёжа дома злой, обрывает телефон, даже когда Олег затаскивает Валеру на руках и грудой валит в коридоре. Серый молчит, долго, муторно и безнадёжно. Олег тоже. Смотрят друг в друга, не замечая, как их породистый пёс отползает к двери, бормоча, что больше ни за что не переступит порог их прогнившего дома. Олег думает, девчонка умнеет на глазах. Ведёт плечом от слова «дом» и обмирает, когда Серый набрасывает Лере на шею удавку — припугнуть, придушить, напомнить, кто в доме папочка и чьи приказы она вызвалась исполнять, подписав договор с дьяволом. Волков думает о том, что и сам пролил немало крови на те же контрактные листы. Наутро его ждёт счастливое восклицание о великом дне.

//

В другой раз Олег бросается за Лерой в торговый центр. Сам носится по этажу, собирает набор сирых и убогих из классических объявлений метрополитена — стариков, женщин и детей — взваливает на спину и тащит к выходу. Балка падает ему прямиком на голову, когда до дверей остаётся всего-ничего. Олегу даже приятно умирать героем.

//

Волков всегда знал, что из лап смерти его вырвет только Сергей Разумовский. Его звонкий голос горчит на языке, когда Олег срывается с постели и не даёт Серому договорить — целует жадно, пытается достучаться до того, с кем жил всё это время, тащит к постели, наваливается сверху и быстро двигается под стоны Разума. Есть в их возне что-то беспомощное, заполошное и хаотичное, Олег будто теряет себя и пытается найтись в Сером. Он просит отложить все операции и получает жёсткий отказ. Серёжа больно хлопает его по щеке, словно бы в отместку за похожий жест тех дней, которые живёт только Волков, и неторопливо слезает с бёдер. — Сам закончишь. К шести вечера Олег теряет сознание от угарного газа в попытке вытащить Леру из-под завала.

//

Признаться, ему даже любопытно. Засечки на подпорченной кожанке отходят на второй план, когда Волков теряет счёт времени, а внутри рождается надломленный жадный кураж: кто кого? Возьмёт ли его жизнь за яйца или он сам переломит ей хребет. Умереть теперь — смысл жизни. Олегу кажется, что бросаться из окон или под поезд — дёшево; он не устал, внутри всё размотано и дрожит, рвётся зверем, выпустить бы, но он не понимает, как. Серёжа с интересом наблюдает за тем, как утром Волков мечется перед ним из угла в угол, не пробует успокоить, но ставит подножку и валит на мягкий ковёр лицом в пол. Олег не ожидает и рушится как-то неловко, некрасиво крякнув при падении. — Что с тобой? Скоро… — Лера придёт, заткнись только, сил нет. — Я говорю об этом второй раз. — Если бы, — Серёжа стискивает его руки в больном захвате, дышит в ухо и трётся бёдрами. — Ты сам не свой всё утро, боишься? Олег недолго думает и трётся щекой в ковёр, сдаваясь на волю победителя. Который день он проживает с клокочущим раздражением внутри, от которого бежит, и прибегает обратно к Серёже. Он начинает срываться из дома с самого утра, теряет себя в питерских переулках, жмёт на отбой на экране и запоем читает новости о торговом центре и трагично погибшей девушке в костюме Чумного доктора. Олег вытаскивает Леру раньше. Олег идёт в торговый центр один. Олег отказывается громить притон, бросая его на Леру, и пробует предотвратить возгорание. Когда в один из бесконечных дней за спиной полыхает пожар, он усаживается на бордюр, затягивается и думает, что всё это, на удивление, действительно работает. Порой Лера остаётся в живых, иногда удаётся спасти каждого из пожара, ублюдки из притона получают по роже каждый чёртов раз, так что Олег уже знает их в лицо и кривится от засорившейся оперативки. Всё это работает, но он по-прежнему просыпается под неприятную трель будильника, голос Серого и понимает, что ищет не там. На смену заполошно бьющегося в межреберье отчаяния приходит тихо стонущее смирение. — Кажется, — свистит он, потому что утыкается носом в ворс, и Серому приходится сунуться головой совсем близко, чтобы услышать, — кажется, я больше так не могу. Волков выбирает себе лучшего палача из всех возможных. Серёжа хмурится, прикусывает подставленную шею и приподнимается так, чтобы Олег смог перевернуться. Садится сверху, упирается руками в широкую грудь, идущую ходуном, стискивает бедрами и вопросительно смотрит. — Серый, — Олегу не дают закрыть глаза, серёжины пальцы больно стискивают подбородок и качают его головой, — я устал. — От чего? — серёжин голос осторожничает, пальцы выпускают добычу, он весь подбирается на разломанный волчий стон и склоняется ниже. — От себя. От тебя, от Леры и твоих игрищ, от того, что у тебя, похоже, в голове такой ад, что ты готов подставить весь мир, лишь бы было по-твоему. От того, что Птица, Кутх, Рубинштейн, Гром — всё это мелочи жизни в сравнении с тобой настоящим. — Сладкий, — Серый склабится, ему слова Олега по самому нерву. Замолкает, подбивает Волкова под колени, заставляет согнуть ноги, чтобы опуститься на них спиной. Серёжа думает, крутит мысли, почти заметно перекатывает их внутри. — Ты, кажется, обещал принять меня таким, каков я есть. Так вот он я, — он раскидывает руки в стороны на манер тех богов, которых из себя разыгрывал, и показушно улыбается, — какой есть. Серёже волчьи сомнения ножичком полосуют всё нутро, его в жизни может не принимать никто, считать за сумасшедшего, бить в спину, но слышать от Волкова такую нелюбовь — финальный акт их трагедии. Серый ёрзает и хмурится, ещё надеясь, что ему послышалось, показалось, и ничего такого Олег не говорил, но Волк тяжело оглядывает веснушчатое лицо, раздувает ноздри и молчит слишком недвусмысленно. Впервые день идёт по другому сценарию: пришедшую Леру Серёжа обхаживает со всех сторон, не смотрит на Олега и выскальзывает из-под рук, отменяет их планы, а вечером усаживает Волкова с Валерой на диван, больно прижимает к спинке за плечи, давя на старые раны, и под сдавленное шипение Олега заставляет обоих наблюдать за новостями, в которых взволнованные ведущие вещают о трагедии в самом центре Петербурга. Утром Волков просыпается от серёжиного голоса в их постели.

*

Закуривая на балконе, Олег размышляет над тем, через что они с Серым прошли за последние годы. Пока Серёжа строчит сообщения Валере, Волков, сидя на холодном пороге, не вытаскивая сигарету изо рта, интересуется: — Зачем тебе всё это? По-настоящему, по-честному, ради чего всё это? — ему и правда любопытно и больше совсем не страшно заступать на серёжину территорию. Серый замирает, кутается в халат и странно смотрит. — Ты никогда не спрашивал. — Теперь решил спросить. Так зачем? Серёжа дёргает плечом и подходит ближе. Подсаживается рядом — тут для обоих совсем мало места, но Волков поджимается и разворачивается так, чтобы сверлить серёжин профиль взглядом. Одну ногу перекидывает ему за спину и ставит на тёплый пол гостиной. — Борюсь с несправедливостью. — Я знаю про торговый центр, — Серёжу дёргает, совсем немного, Олег замечает и даёт прикурить с рук, успокоиться. — Где там несправедливость? — Там… — Пиар-компания для Чумного доктора, — подсказывает Олег и откровенно веселится, ему опротивел ужас повторяющегося дня, он готов спустить всех адских гончих с поводков, пусть уже изорвут его жизнь на части. — И плевать, сколько людей пострадает? — Ты лица за меньшее разбивал. Иногда не спрашивал, за что. Не тебе меня судить. — Судить, — тянет Волков и кивком спрашивает про вторую сигарету — прикурить? Серёжа соглашается. — Больно надо, сладкий. Я с себя вину не списываю, сам по горло в крови, но это… неразумно и бредово даже для тебя. Серёжа заламывает руки и вдруг совсем обречённо вздыхает, забирает сигарету и так затягивается, что Волкову самому тошно смотреть. — Да плевать мне, кто там помучается, нас же с тобой никто не спрашивал, хотим мы в детдоме расти или нет, хотим во всём этом жизненном говне вариться или нет, хочешь ты в эту свою армию… — Туда я хотел, — шутливый тон прилетает Серёже в ухо вместе со звонким поцелуем, от которого потом ещё долго позвякивает, зато Разум немного бодрится и с интересом смотрит из-под бровей. — Значит, опять ты пробуешь спасти себя из прошлого. Мамы, папы нет, недолюбленный, всё ищешь, кому бы посильнее отомстить, да? Разум только кивает. — А я, выходит, — Олег весь подбирается и прыгает в воду с головой, слегка прищурившись, — не могу тебя долюбить? Не хватает, да? Разум обмирает. Они сейчас — два каменных изваяния с огромной брешью посреди груди, куда влетает каждое неприятное, больное слово. Олег разглядывает высокие потолки, Серёжа сверлит взглядом пол под ногами и не понимает, с чего вдруг Волкову приспичило поговорить об этом спустя столько лет молчаливого принятия. — Ты, — Серый прочищает горло, но глаз не поднимает, — ты как будто никогда и не пытался узнать, что там со мной. — А надо было? Ты столько ныл от этих мозгоправов, которые вечно копались в тебе, говорил, что устал. — От них. От них устал. А от тебя не приходилось, ты вечно молчал, кивал, соглашался со всем. Может, мне хотелось… хотелось, чтобы хоть раз спросил. Как сейчас. Волков и сам уже не рад, что затеял разговор. Ему слишком много: Серёжи, его самого, их общей жизни. Ему тесно, и он пробует выбраться с балкона, но Серый валится сверху, и они кубарем вываливаются на пол гостиной. Выпутавшись из цепких пальцев, Олег позорно сбегает из дома. У входа в парадную подхватывает Леру под локоток, сажает в машину и везёт обратно домой. — Всё отменяется? — Олег в домашнем — спортивки и толстовка — выглядит странно, долго молчит и забирает телефон, когда на лерином экране высвечивается «С.». — Вроде того. Сегодня побудешь дома. Лера порой блещет интеллектом и совсем не раздражает. Вот и теперь эта девочка послушно кивает, блокирует телефон и от неловкости показывает Олегу, где лучше подъехать к дому, хотя он столько раз довозил её до парадной. — Поднимешься? — привычное «дружеское» приглашение вдруг попадает куда нужно, проскальзывает в открытую рану, и Олег кивает, оглушая этим себя и Валеру. — Оу. Только родители дома, ничего? Они словно на свидании. Неловко, странно и молчаливо. На паршивом свидании — с Серым у него таких не случалось, они вечно знали, куда пристроить языки и руки в лифтах и тесных лестничных пролётах, да и вопросов с родителями нет, когда идёшь до общей комнаты в одном детском доме. Родители Леры встречают его тепло и как-то по-свойски, Олегу чужда приятная атмосфера, напаренная кухня, домашняя еда и выпечка, они с Серёжей устраивают такие вечера редко, готовит он, а Серый, поджав ногу, хищно следит за каждым жестом и громко урчит некормленным желудком на весь дом. — А вы… — лерина мама быстро подмигивает Валере и машет рукой так, что по жесту ясно, уточняет, вместе ли они с Олегом, на что та уверенно отрезает дальнейшие разговоры одним взмахом головы. — Олег, садитесь за стол, мы как раз обедаем. — Не помешаю? Семья только машет на него рукой, лерин отец, Виктор, садится на стул рядом с Олегом, Светлана с дочерью принимаются за сервировку и просят Олега не подрываться каждый раз — им не нужна его помощь. Всё в доме контрастирует с тем, что осталось позади. Звонки от Серого прекращаются ещё в машине, и Волков немного успокаивается — ему нужно подумать. Делать это об кого-то он никогда не считал нужным, но тут удобно подворачивается разговорчивая лерина мама, пока Виктор отвлекается на дочь. Как-то неловко и скомкано они выезжают на тему личной жизни, Волков врёт о жене и не врёт о давней любви. — Мы тоже с детства почти, — улыбается Светлана и подкладывает Олегу пирога, — выбрала его в школе. — Выбрали? — Волков умещает подбородок на руку, выскальзывает из-под лериного тяжёлого взгляда и колупает пирог. — Не нравится, да? Персики не любите? Да, таскали тогда парни мой рюкзак до дома, провожали до катка, а родителей пугались, а Витя вот, не побоялся, пришёл к нам домой, о себе рассказал, обо мне расспросил, с отцом поговорил. — Любопытно. — Ну а у вас? Тоже ведь выбрали как-то в таком возрасте? Поняли, что ваше. — Кхм, — прочищая горло, Олег бормочет: — Да у нас как-то так. Вышло. «Вышло», он и сам не помнит. Лерина мама замолкает, поджимает губы и неловко смеётся, хочет подложить что-то ещё в тарелку, но Волков отказывается, сдержанно благодарит, целует руку на прощание и выскальзывает из слишком тёплой квартиры в стылый двор, курит и набирает Серёже сообщение. «Дождись меня».

*

В квартире холодней обычного — Серый не запирает балконную дверь с тех пор, как Олег уходит с Лерой. Сидит на диване, внимательно смотрит и выжидает. — Дождался. Олег кивает. Ему бы выпить для храбрости: столько лет живёт с Серёжей, а всё никак не научится говорить с ним по-простому. Может, потому что у них всегда была круговерть, что уже забываешь, как это, по-людски говорить со своим. — Расскажи мне, — он садится перед Серым на журнальный столик, не разувается, так и сидит в кроссовках, уперев локти в колени и тянет раскрытые ладони Серёже, вот он я, сдаюсь тебе, — про себя. Серёжу вытягивает тугой струной, он долго, внимательно смотрит в Олега — наконец-то, в него, не вовнутрь — и весь неровно подаётся вперёд, укладывает свои ладони в подставленные руки, больно, отчаянно стискивает и тянет Олега на себя. Лежать на диване, сплетясь конечностями, неудобно, у Волкова болит плечо, затекает шея, но в груди расплетаются узлы, пока серёжин голос мерно переливается, вспоминая всё, что с ними было. — …я тебя тогда увидел, новенького, не знаю, почему мы спелись, может, оно и не надо было, может, у тебя жизнь по-другому бы пошла. Выбрал бы себе нормального, жил бы спокойно, семья там, может, дети, никакого уголовного розыска, сомнительных инициатив и драк по тёмным углам, — Серёжа сам весь размякает, запускает руку Олегу в волосы, чешет за ухом и гудит что-то невнятно, их немой разговор длиною в жизнь обретает формы и чертовски пугает, будучи видимым и ощутимым. — Если бы я хотел спокойного и нормального, такого бы и нашёл. — Думал, ты жалеешь. Ты вечно молчал, а мне чудилось, будто я тащу тебя за собой в своё безумие. — Мне казалось, я всегда давал тебе понять, что выбираю тебя. Целиком. Хотел бы — ушёл давно. До Леры, до Венеции, до армии. Олегу кажется, что озвученное «я выбираю всего тебя» разрушает что-то важное между ними, слишком уж в его глазах всё это сладко и патетично, будто они в дешёвой мелодраме развлекают любителей подсмотреть за чужими судьбами с заднего ряда для поцелуев. Но Серый тревожно замирает и ждёт. От волчьего признания с зажмуренными глазами, быстро, заполошно проговорённого, Серёжа мерно выдыхает. Олегу кажется, впервые за долгое время в их доме потеплело. На следующее утро он просыпается в кроссовках на том же диване, под руками Серый, наконец-то спокойный и крепко спящий.