Последний приказ

На самом деле, Вайолет всегда была упрямой и очень упорной. Когда Гилберт показал ей буквы и приказал научиться читать, она засела за букварь, прилежно выспрашивая у него значение слов, и Гилберт сам не заметил, как от детских книжек с картинками они перешли к толстым военным справочникам. Когда он сказал, что дальше ей стоит научиться писать, Вайолет ушла выводить буквы, старательно копируя их с его рукописной инструкции. А потом как-то так получилось, что он стал принимать рапорты, написанные ею, каждый день, и больше всего это напоминало дневник их общей жизни. Когда он велел ей выбрать себе подарок, она послушно уточнила, какой именно, но черт, разве та брошь не была проявлением ее собственных чувств? Раз за разом она исполняла его приказы, как-то незаметно для него делая именно то, чего он хотел, но большей частью не говорил, потому что не умел толком. Но когда он приказал бросить его, она отказалась, впервые не послушавшись приказа. Израненная, потерявшая обе руки, она пыталась утащить его, вцепившись зубами, заливая его форму собственной кровью. Гилберт смотрел на все это, бессильно дергая уцелевшей рукой, и слезы накатывались на единственный оставшийся у него глаз. Второго он не чувствовал, он вообще почти ничего уже не чувствовал. Просил только: перестань. Сейчас же. Ноги скользили в луже крови — он уже не понимал, чьей, ее или его, — а она мотала головой, и красные от всё той же крови пряди волос качались перед самым лицом Гилберта. Пожалуйста, живи, попросил он тогда от всего сердца. А она снова не послушалась. Где-то вдали грохотали взрывы, от которых тряслась вся крепость, и когда Гилберт заметил, как потолок над ними идет трещинами, он рванулся вперед и толкнул Вайолет с лестницы, сам не понимая, где нашел силы для этого. Сам он уже не успел — острая боль затопила сознание, лишая способности мыслить. Когда он очнулся, вокруг было темно и душно. Кажется, его завалило, понял Гилберт, ощущая на зубах вкус каменной крошки пополам с собственной кровью. Что-то тяжелое давило на грудь, мешая дышать, воздуха не хватало, и пульс громко стучал в висках. Было уже почти не больно, словно тело перешло предел того, что могло выдержать, и ощущения отключились. Уплывая в тихую, спокойную темноту, Гилберт думал только о том, успел ли он спасти эту маленькую упрямую девчонку, которой все-таки сумел сказать то, что давно просилось на язык. Я люблю тебя.