Господин майор

Дитфрид вошел без стука, как это делал всегда. На самом деле, в квартире у Гилберта он появлялся очень редко и всегда заранее предупреждал о своем приезде. Вот и в этот раз они договаривались, кажется, еще две недели назад, что Дитфрид зайдет к нему по возвращении из рейда, но Гилберт совсем забыл об этом. Он вообще о многом забыл сегодня, слишком уж тяжелым выдался день. — Пьешь? — фыркнул Дитфрид, остановившись на пороге и отряхивая с волос капли дождя. Гилберт молча кивнул. Говорить не хотелось, вообще ничего не хотелось сейчас. Общаться с братом — тоже. — И по какому поводу? — поинтересовался Дитфрид, усаживаясь в кресло напротив. Промокший китель он снял, оставшись в белой форменной рубашке. — На праздник не похоже. Гилберт не ответил, только налил себе еще и выпил залпом, почти не чувствуя вкуса дорогого виски. — Ого, — присвистнул Дитфрид, когда он отставил стакан и потянулся к бутылке опять, — да у тебя все серьезно, братец. Гилберт только зубы стиснул. На самом деле, бутылка была второй по счету, и в ушах давно шумело, из-за чего голос брата казался далеким и почти незнакомым. Но внутри еще бились — давили, перехватывали горло — чужие негодование и злость. И обвинительное: «Ты хоть понимаешь, каково ей?.. Ты представляешь, как она на меня смотрела?» Гилберт представлял. Слишком хорошо представлял, как могла смотреть Вайолет на Ходжинса, узнав об его — Гилберта — мнимой смерти. И сколько боли могло быть в ее глазах — это он тоже представлял отлично. Видел уже однажды в Интенсе, когда она клялась, что вытащит его, а у самой по лицу текли слезы. Он помнил это, словно все произошло только вчера. И очень хотел забыть, потому и пил сейчас в одиночестве. Точнее, уже не совсем — Дитфрид ловко перехватил бутылку: — Нет уж, Гил, я, может, тоже хочу чего-нибудь горячительного в такую погоду, — он достал из бара второй стакан, быстро налил им обоим. — Ну так за что пьем? Гилберт снова не ответил. Да и о чем говорить? Что его «гениальный» план по возвращению Вайолет к нормальной жизни принес ей только боль и страдание? А Ходжинс был настолько в ярости, что едва не врезал ему? Что добродушный и верный Клаудия, похоже, считает его настоящей свиньей, и Гилберт с этим вполне согласен? Что он сам уже не понимает, зачем устроил все это, почему когда-то решил, что Вайолет будет лучше без него. И сам теперь давится тоской и одиночеством, читая ее письма, которые ему передает Ходжинс. Передавал, если быть точным. Больше Вайолет не напишет, и Ходжинс, наверное, не придет. Гилберт тяжело вздохнул и отпил из стакана. — На проблемы на службе не похоже, — протянул Дитфрид, глотнув из своего. — Ты, конечно, стал знатным карьеристом, братец, но вряд ли бы стал так убиваться из-за такой ерунды. С мамой и сестрой тоже все в порядке, иначе бы ты здесь не сидел. Остается только «это». Какие-то проблемы с твоей собачонкой, да? — Вайолет не собака, — возразил Гилберт почти машинально. Слова брата, обычно такие обидные и горькие, скользнули, почти не задев. — О, ну да, ты же отпустил ее, — усмехнулся Дитфрид. — Снял поводок и отправил жить вольной жизнью. И как, у нее получается? А вот это уже ударило больнее. Потому что Гилберт и сам хотел бы видеть — получается ли у нее. Но не имел на это права. — У нее все хорошо, — ответил он, глядя в стол. — Она работает куклой у Ходжинса. — Твое оружие пишет письма? — голос брата дрогнул, или Гилберту так показалось. — То существо, которое умеет только убивать и служить, пишет письма другим людям? Да у вас с Ходжинсом отличное чувство юмора. — Не смей, — сказал Гилберт, разворачиваясь к брату. — Не смей называть Вайолет существом. — А то что? — уже серьезнее спросил Дитфрид, рассматривая его с искренним интересом. — Неважно, — мотнул головой Гилберт. От этого движения в ушах зазвенело, и он покачнулся, невольно вцепившись в стол. Дитфрид недовольно поджал губы, наклонился вперед, поймал его за рукав, удерживая в кресле. — Посмотри на себя, — жестко произнес он, от былого веселья не осталось и следа, — на что ты похож сегодня. И все из-за «этого» и твоих глупых мыслей о том, что «оно» достойно каких-то чувств. «Оно» не достойно, Гил. Потому что никогда не сможет дать тебе ничего в ответ. Тебе пора перестать травить себя напрасными надеждами и поискать кого-нибудь еще. — Убирайся, — велел Гилберт, стряхнув его руку. — Сейчас же. Сегодня у него не было никаких сил выслушивать все это в очередной раз. Дитфрид ни черта не знал про Вайолет, он не имел никакого права вообще судить об этом. — А если не уйду? — Я тебя вышвырну отсюда, — Гилберт поднялся из кресла, стараясь держаться прямо. Мир вокруг качался и кружился, но Дитфрида он видел удивительно четко. — И больше не пущу никогда, брат. — Хорошо, — Дитфрид встал, глянул в глаза цепко и внимательно. — Если ты готов отказаться от меня из-за «этого»... Наверное, это и стало последней каплей. Вот эти серьезные, совершенно без намека на шутку, слова. Словно брат не видел, не желал принимать и понимать, как много значила Вайолет в жизни Гилберта. — Не смей называть ее «это», — выдохнул Гилберт, притягивая Дитфрида к себе за воротник рубашки. — У нее есть имя! Впервые в жизни ему хотелось ударить брата — так, чтобы всерьез и больно, чтобы почувствовал, каково Гилберту сейчас. — Да уж, я помню, ты дал своей собачке кличку. Гилберт тихо рыкнул от ярости и встряхнул брата за воротник. — Она не собака! Дитфрид усмехнулся, и Гилберт все-таки ударил. Кажется, это была их первая настоящая драка, и она вышла нелепой. Гилберт был слишком пьян, а Дитфрид не сопротивлялся, только уклонялся слегка, гася силу ударов. И от этого Гилберт злился еще сильнее, уже совсем не понимая, что делает. В какой момент он поцеловал брата, и кто из них на самом деле сделал это, Гилберт так и не понял. Прикосновение чужих губ обожгло, выдергивая из пелены пьяного угара, Гилберт вздрогнул и остановился. — Не думай, — велел Дитфрид негромко, — сейчас — не думай. И сам потянулся к нему, удерживая за плечи, не давая отстраниться. У него были твердые, совершенно непохожие на женские губы, и от их уверенных прикосновений Гилберта затрясло, словно боль и ярость, клокотавшие внутри, разом сменились совсем другими чувствами. Дитфрид целовал его долго и глубоко, и Гилберт сам не заметил, как начал отвечать. Наверное, он слишком долго был один. И он точно был слишком пьян. Мир вокруг словно таял в мутной дымке, и все, что осталось — лицо Дитфрида, его руки, его волосы, немного влажные на ощупь, его горячая кожа, пахнущая горьковатым парфюмом и холодной дождливой свежестью. Дитфрид отвечал на его движения тихой дрожью и частым дыханием, запрокидывал голову, подставляя шею, гладил его плечи и спину, и Гилберт чувствовал его прикосновения даже сквозь одежду. Он не понял — не заметил — как они оказались на полу. Дитфрид лежал под ним, открытый и расслабленный, смотрел потемневшими зелеными глазами, и руки его уверенно расстегивали пуговицы мундира. Сам он был почти раздет — полы рубашки разлетелись в стороны, открывая взгляду худощавое, подтянутое тело. Гилберт на мгновение замер, разглядывая брата, — он давно не видел его без одежды, с самого детства, когда они играли вместе. Дитфрид с тех пор вырос, стал совсем другим, совершенно незнакомым, но Гилберт все еще узнавал его: тонкий, едва заметный шрам под левой ключицей, родинку на груди, темную дорожку волос на животе. Дитфрид наконец закончил с пуговицами мундира и рубашки, и Гилберт почти машинально стряхнул с себя одежду. Холодные пальцы коснулись его обнаженной спины, огладили медленно и осторожно, надавили, притягивая к себе, — и все это время Дитфрид смотрел на него, не отрываясь. Гилберт наклонился вперед сам и поцеловал тоже сам, отвечая на этот взгляд. Дитфрид шумно выдохнул и выгнулся, прижимаясь своими бедрами к его, потерся медленно и жарко. Гилберта снова затрясло. Они оба были еще в брюках, но у него давно стоял, и это прикосновение отозвалось во всем теле, выбило из груди остатки дыхания — тихим нутряным звуком. Дитфрид приник к нему на мгновение, потом слегка отодвинулся, вжимаясь затылком в пол, и Гилберт подавился воздухом, почувствовав, как чужие пальцы, расстегнув брюки, накрыли его член. Дитфрид ласкал его жестко и резко, упираясь лбом в плечо, и Гилберт жмурился, отдаваясь этим движениям. Это было горячо и очень остро, и хотелось что-то сделать в ответ, но когда он потянулся к чужой ширинке, Дитфрид только яростно мотнул головой, щекотнув его шею прядью длинных волос. И Гилберт послушно поднял руки выше, оглаживая напряженный живот и выступившие полукружья ребер. Кончая, он вцепился в Дитфрида, точно оставив несколько синяков, но Гилберт просто не понимал, что делает, проваливаясь в бездумную тьму. Где-то рядом знакомый голос тихо выдохнул: «Гил» — с отчаянной, почти безнадежной нежностью, но возможно, ему лишь показалось. Проснулся он один, заботливо укутанный пледом из спальни. Дитфрид ушел, словно его и не было, голова раскалывалась от боли, и дневной свет резал глаза. Гилберт шумно вздохнул и с трудом сел. После ночевки на полу тело ломило, на животе коркой засохла сперма, во рту стоял отвратный кислый привкус. Хорошо, что смотреть на бравого полковника Бугенвиллея сейчас было некому. Прошедшая ночь казалась неверным хмельным сном, и Гилберт совсем не хотел вспоминать его. Наверное, им с братом придется поговорить об этом, но Гилберт не знал, когда будет готов к разговору. И будет ли вообще. Стиснув зубы, он заставил себя подняться и пойти в душ. Надо было возвращаться в реальность, приводить себя в порядок и идти на службу. «Гил», — всплыло в памяти слабым отзвуком чужого голоса, и Гилберт тряхнул головой. Вот об этом он точно не станет думать. Не сейчас. Они столкнулись внезапно — прямо посреди толпы, сходящей с корабля. Она была в легком светлом платье и голубом жакете, с забранными волосами и большим чемоданом в руках. Вот точно, кукла. Дитфрид невольно скривился от этой мысли — уж он-то лучше других знал, что она такое. Увидев его, она замерла, вглядываясь в его лицо широко раскрытыми глазами, — слишком живо и напряженно, как никогда не смотрела раньше. Дитфрид как-то не думал, что это… существо способно на такие эмоции. — Скажите, — спросила она, и голос ее дрогнул, — майор… майор ведь жив? Дитфрид помедлил мгновение, раздумывая. На самом деле, ее майор в какой-то мере действительно был мертв. Потому что чем дальше, тем меньше Дитфрид узнавал своего брата в том целеустремленном, готовом почти на все ради карьеры человеке, которого иногда встречал. Впрочем, после той ночи они и виделись редко. Дитфрид слишком давно понял, что испытывает к брату совсем не те чувства, что стоило бы. Из-за этого он когда-то ушел из дома, из-за этого потом старательно держал дистанцию, никак не показывая своей привязанности. И только увидев, как брат загоняет себя в рамки, предписанные ему семейным долгом: высокий пост, положение в обществе, благополучие рода, — Дитфрид не сдержался, попробовал пробиться, достучаться, выдернуть его хоть как-то из этой неправильной, навязанной ему жизни. Не получилось. Теперь брат все чаще избегал его, придумывая самые разные причины. — А что, так не хватает его приказов? — спросил Дитфрид, глядя на существо перед собой. Хотелось, чтобы она перестала так встревоженно смотреть. Хотелось не видеть в ее глазах боли, почти такой, какая была во взгляде брата в тот раз. Хотелось, чтобы все стало по-прежнему. — Мне не нужны приказы, — ответила она, упрямо вскидывая подбородок — удивительно знакомо, Гилберт делал почти так же, когда был маленьким. — Просто… майор… он ведь жив? Она действительно была живой и настоящей, эта кукла, когда-то бывшая убийцей. И смотрела открыто и прямо, не скрывая тоски и надежды. Гилберт когда-то тоже так умел. — Знаешь, — усмехнулся Дитфрид, — тело ведь так и не нашли, — и увидел, как ее глаза просияли, когда она поняла его слова. Возможно, думал он, глядя на то, как она уходит, поблагодарив его искренне и от всего сердца, этому существу, этой девушке, которая так дорога Гилберту, удастся то, чего он не смог. Возможно, она сумеет найти и вернуть своего майора.