Разговор

За годы, прошедшие после войны, Дитфрид так и не вернулся домой, предпочитая снимать небольшую квартиру в нескольких кварталах от адмиралтейства. В чем-то Гилберт брата даже понимал: последнее время ему и самому не нравилось бывать в их семейном особняке. Особенно, когда мать смотрела на него со своей тихой понимающей улыбкой. Улыбка каждый раз напоминала Гилберту, каким же трусом он оказался. Дитфрид открыл не сразу, и какое-то время Гилберт стоял перед темной дверью, с трудом удерживаясь от того, чтобы развернуться и уйти. Это было бы самое позорное бегство в его жизни — от собственного старшего брата и того разговора, что им предстоял. Гилберт и так слишком долго откладывал все это на потом, на «когда все уляжется», «образуется», «станет хорошо». Ничего не стало хорошо, да и не могло быть, потому что брат был прав, когда говорил, что Гилберт обманывает сам себя. Правда, брат имел в виду совсем другое, но это почти ничего не меняло. Дверь наконец открылась, быстро и беззвучно. Возникший на пороге Дитфрид замер, словно ожидал увидеть кого-то другого, и несколько мгновений просто смотрел на Гилберта, пока тот не заговорил первым: — Впустишь? Дитфрид молча отступил в сторону, освобождая проход, и Гилберт вошел внутрь, почти задев его плечом. На самом деле, в этой квартире он был впервые и, сняв обувь в небольшой прихожей, замешкался, всего на мгновение, но Дитфрид заметил. Хмыкнул негромко и подсказал: — Гостиная налево. Гилберт послушно кивнул и прошел в левую дверь. Гостиная оказалась небольшой, с высокими темными полками, заставленными книгами и какими-то статуэтками, диваном и парой мягких кресел, стоящих вокруг низкого стола. На столе уже были открытая бутылка вина, одинокий бокал и книга. Верхний свет в комнате был выключен, горел только старомодный торшер возле одного из кресел. Гилберт на мгновение замялся на пороге, глядя на эту совершенно домашнюю картину, а потом спросил первое, что пришло на ум: — Ты никого не ждешь? — С чего бы? — протянул Дитфрид за его спиной, и Гилберт, оглянувшись, увидел, что брат стоит, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Почти совсем как в тот вечер, когда он дарил ему Вайолет, вспомнилось некстати. — Тебя я тоже не ждал, — сказал Дитфрид, глядя насмешливо, и Гилберт замялся под этим взглядом. Он представлял это все совсем не так. Точнее, Гилберт никогда не думал, как же будет происходить их разговор. — Надо было предупредить тебя, — кивнул он, соглашаясь. На самом деле он не мог: слишком долго настраивал себя и собирался с духом, прежде чем прийти сюда. И сам еще толком не понимал, зачем же пришел. — Конечно, — улыбнулся Дитфрид, — если бы предупредил, я бы лучше подготовился к нашей первой за эти два года встрече. Улыбка мелькнула и пропала, не коснувшись глаз. Гилберт отвернулся, уходя от внимательного взгляда. Дитфрид был прав: с того раза… с той ночи, которую Гилберт так старался забыть, они никогда не оставались наедине. Сталкивались, конечно, иногда на службе или в их фамильном особняке — Дитфрид редко, но навещал мать и сестру, — и каждый раз Гилберт уходил, отговариваясь какими-то делами, избегая разговора. По крайней мере, так было поначалу, а потом Дитфрид как-то незаметно исчез из его жизни вообще — последний год они почти не виделись. Впрочем, Гилберту было не до того. Дитфрид снова хмыкнул, обошел его сбоку, замер на мгновение перед боковой стойкой: — Выпьешь? Гилберт кивнул, и брат достал еще один бокал, махнул рукой на диван: — Да не стой ты словно на приеме, присаживайся. Гилберт послушно опустился на мягкие подушки и взял из его рук бокал с вином. Пальцы их почти соприкоснулись, но Дитфрид быстро убрал руку. Долил себе и сел напротив. Спросил уже серьезнее: — Что-то случилось? Раньше Гилберт знал бы, что ответить на такой вопрос. Как бы редко они ни виделись, он всегда мог быть откровенным, мог рассказать, что происходит в его жизни. Правда, зачастую он получал в ответ лишь насмешливую издевку, но даже это никогда не задевало его всерьез. До той нелепой драки в его квартире. — Ничего, наверное, — все-таки ответил Гилберт, решив попробовать быть честным как раньше. Дитфрид чуть склонил голову к плечу, смерил его долгим взглядом, сказал уверенно: — Ты бы не пришел ко мне, если бы все было в порядке. Слышал, тебе предложили повышение? Гилберт молча кивнул и наконец отпил из своего бокала. Темно-бордовое вино оказалось кисловато-горьким, вяжущим, совсем не таким, какое предпочитал Гилберт. Впрочем, их с братом вкусы всегда расходились. И в выпивке… и во всем остальном. — И каково это, стать самым молодым генерал-лейтенантом за всю историю нашей армии? — с искренним интересом спросил Дитфрид, разглядывая его поверх бокала. — Не знаю, — все так же честно ответил Гилберт. — Я еще не принял предложение. — Серьезно, братец? — Дитфрид вскинул бровь, качнул недоверчиво головой. — Я думал, карьера стала целью твоей жизни. Смотри, второй раз тебе такого не предложат, удивительно, что они вообще дали тебе время на раздумья. Видать, ты серьезно прибрал к рукам этих штабных крыс. Гилберт невольно улыбнулся, услышав эти слова. Прибрал, да. Кого-то склонил на свою сторону, чье-то уважение завоевал своими действиями, кто-то просто поддался общему настрою. За эти два года его положение в армии упрочилось достаточно, чтобы он смог наконец остановиться и оглянуться. И увидеть, чего же достиг за годы, прошедшие после войны. На самом деле, увиденное ему не понравилось. — Я думаю бросить службу, — сказал Гилберт негромко, отставив бокал на стол и откинув голову на спинку дивана. Усталость, копившаяся в нем все эти дни, внезапно накрыла тело тошнотворной слабостью. Хотелось закрыть глаза и заснуть. Странно, у себя он еще как-то держался, а здесь, у брата, окончательно размяк. Быть может, потому что жилище Дитфрида гораздо больше походило на настоящий дом, чем его полупустая служебная квартира, — брат здесь жил, а не проводил свободное от службы время. Или потому, что разговор, которого Гилберт так боялся, оказался вовсе не таким страшным, как он ожидал. — Да ты не шутишь, братец, — нахмурился Дитфрид и тоже отставил в сторону вино. — Что же все-таки случилось? — Устал, наверное, — пожал плечами Гилберт и не выдержал — закрыл глаза. Так оказалось гораздо лучше — исчезли шум в ушах и боль, пульсировавшая в затылке все эти дни. Кажется, он действительно перестарался в своем стремлении забыться в работе. — Ты похож на старую развалину, братец, — голос Дитфрида звучал странно глухо, словно сквозь слой ваты. — А я думал, увижу цветущего от счастья влюбленного… — Нет никакой любви, — успел сказать Гилберт, прежде чем провалиться в сон. Или ему просто показалось. Проснулся он от ощущения чужого внимательного взгляда. Открыл глаза и замер: Дитфрид сидел совсем рядом, пристроившись на полу возле дивана. Сам Гилберт уже лежал, укрытый тонким пледом, брат даже не забыл подложить подушку ему под голову. Так что их лица сейчас оказались почти на одном уровне. Дитфрид увидел, что он проснулся, дернулся, собираясь встать, но Гилберт попросил негромко: — Не уходи, — и брат замер, но отвернулся к столу. Теперь Гилберт видел его профиль, почти скрытый растрепанной челкой. — Так что там насчет любви? — спросил Дитфрид, скривив губы — едва заметно, Гилберт бы и не увидел, не будь так близко. На это надо тоже надо было отвечать честно, вот только Гилберт до сих пор не мог подобрать слов тому, что произошло в его жизни. — Вайолет… она слишком изменилась за это время, — наконец сказал он. — Я был уверен, что знаю ее лучше многих, но как оказалось, я даже не могу понять, о чем она думает. Я считал, что со временем мы сможем понять друг друга, но она становится только дальше, уходит от меня. — Это нормально, — пожал плечами Дитфрид, — она теперь может жить сама по себе, с чего бы ей за тебя цепляться? — Да, — согласился Гилберт, — не с чего. Я так хотел, чтобы она стала самостоятельной, а когда она стала, оказалось, что мы почти чужие друг другу. Дитфрид повернул голову, посмотрел насмешливо: — Хочешь сказать, что все это время ты вздыхал по той преданной собачке, которой она была раньше? Гилберт на мгновение стиснул зубы. На самом деле, Дитфрид был прав: долгое время он скучал по девушке, которая прошла войну с ним рядом, по той, которая видела в этом мире только его, своего командира. По той, что просто не умела общаться ни с кем другим. И кому он был по-настоящему нужен. — Я жалок, — усмехнулся он. — Есть такое, — улыбнулся Дитфрид. — Но ты очень долго это понимал. На это сказать тоже было нечего. Почти два года ему понадобилось на то, чтобы осознать, насколько нынешняя, уверенная в себе, умеющая жить среди людей — и привлекать их — Вайолет чужда тому образу, который он носил в памяти. И насколько ее чувства отличаются от того, что он когда-то вложил в свое отчаянное признание. На самом деле, Гилберт был для Вайолет скорее отцом, чем любимым. Вот только они слишком долго шли к тому, чтобы понять это. — Так ты поэтому пришел ко мне и, считай, грохнулся в обморок от усталости? — спросил Дитфрид, не дождавшись ответа. — Ты когда толком спал, братец? Гилберт всерьез задумался над вопросом. Последние две недели выдались очень напряженными — на него свалили разработку плана совместных военных учений, и Гилберт дни напролет просиживал над картами и отчетами. — Не помню, — ответил он наконец. — Ну, тогда не буду мешать, — хмыкнул Дитфрид и все-таки поднялся на ноги, но Гилберт снова не дал ему уйти — быстро сел, протянул руку и схватил за запястье. Дитфрид замер, обернулся и долгим взглядом посмотрел на его пальцы. А потом сказал ровно: — Отпусти. Гилберт вкинул голову, прямо встречая тяжелый взгляд — почти таким же Дитфрид когда-то смотрел на их отца, пока тот был жив. Качнул головой и сжал руку. — Я не твоя собачка, Гил, — сказал Дитфрид, не делая никаких попыток освободиться. — Я не дам тебе еще два года, чтобы разобраться в своих чувствах. И я не позволю с собой играть. — Я не играю, — произнес Гилберт негромко, все-таки отпуская его. — Я просто хотел поговорить. Дитфрид дернул углом рта: — О той ночи тоже? Гилберт не отвел взгляда. Он слишком долго бегал, боялся и обманывал самого себя. — И о ней. И о времени до нее. Мне кажется, тебе есть, о чем мне рассказать, брат. Дитфрид прикрыл глаза, словно решаясь, а потом вдруг опустился на пол, наклонился вперед, утыкаясь лицом в колени Гилберта. В движении этом было столько открытой, совершенно беззащитной нежности, что Гилберт невольно вспомнил тихий шепот в ту безумную ночь. — Я рад тебя видеть, Гил, — признался Дитфрид, не поднимая головы. Гилберт помедлил мгновение, а потом осторожно погладил его темные растрепанные волосы, как Дитфрид делал когда-то в детстве, когда Гилберт прибегал к нему прятаться от грозы или ночных кошмаров. — Да, — честно сказал он, — я тоже.