Согретый инеем

      Хлопок двери привлекает внимание, отрывая от монотонного созерцания дождя.        Чэн не оборачивается.       Слышит, как рюкзак падает на пол, как гремят кинутые на полку ключи. Мягкие шаги тянутся от прихожей, с тихим шелестом скользят по холодному лакированному паркету и замирают в дверях.       Чэн не смотрит.       Стряхивает пепел с медленно пожирающей саму себя сигареты и провожает взглядом размытое пятно мелькнувших вдалеке фар. Дом вновь погружается в промозглую тишину, инеем оседающую на оголённой коже. Чэн думает, не покрывается ли она ледяной коркой, но отстранённо замечает, что в квартире для этого слишком тепло и максимум, что ему светит, это гусиная кожа. Вязкая тишина привычно окутывает со всех сторон, убаюкивая сознание.       Холод обретает форму, невесомо скользя по бокам, и Чэн замечает, что кровать за ним успела прогнуться, а по спине, от лопаток и мимо позвоночника, вниз, скатились две капли, словно отражение тех, что бегут сейчас по стеклу перед ним.       В квартире не должно быть дождя.       Кожа не может покрыться инеем.       Но холод ещё здесь. Тонкими пальцами пробирается дальше, сползая с боков на живот, сворачиваясь вокруг поясницы леденящими кольцами. Спины касается мокрая, пропитанная холодом ткань, обволакивая и запирая.        Чэн спокоен.        Он умиротворён и ничего не должен. Не должен оберегать брата. Не должен быть идеальным сыном. Не должен быть верным псом.       Сейчас нет ничего.       И его сейчас тоже не будет.       Осталось чуть-чуть. Холод почти сомкнул свою пасть, вгрызаясь в покрытые старыми шрамами рёбра. Глухие удары эхом отдаются в ушах, с каждым разом становясь всё тише.       Чэн моргает, когда плеча касается тёплое дыхание, а хватка на пояснице крепнет.       Моргает, когда мокрые волосы щекочут скулу и шеи касаются холодные губы, тут же сменяясь горячим языком.       Моргает, чувствуя как шевелятся под кожей мурашки, ломая хрупкий иней.       Дрогнувшие пальцы роняют тлеющий окурок, давно уже обжигающий грубую кожу рук. Сгибаются и тянутся к пояснице, где в крепкой хватке замерли чужие, уже не такие холодные руки. Очерчивают круг на влажной коже, заставляя кольца плотнее сомкнуться, удерживая и запирая. А пальцы ощупью скользят вверх, перебираясь на обтянутое мокрой тканью плечо, на влажную шею и дальше, к затылку, зарываясь в мокрые, пропахшие уличной сыростью волосы.       Медленно, неуверенно треплят, словно те могут раствориться в любой момент, сливаясь с дождём и исчезая в ночи. Рука легко - не то предложение, не то немая просьба - давит на затылок и Чэн увствует, как плечо тяжелеет под весом лохматой головы, а нос утыкается в шею вновь, опаляя её горячим дыханием, чувствует как тепло медленно расползается по всему телу.       Хэ спокоен. И тишина перестаёт быть холодной, обещая покой и горелую яичницу на завтрак.       Шэ Ли так и не научился готовить.