То лето

Произошло это как-то совсем спонтанно и стихийно. И кто бы мог подумать, что очередной одинокий денек лета принесет это… чудо в перьях. А по-другому и не назовешь, пожалуй… Все дворы, занесенные перинами тополиного пуха, поджигались бесноватыми мальчишками, которых гоняли бабушки в цветастых длиннющих юбках, шлепая полотенцами, сорванными с проводков. Все застилал серый, пыльный песок да изумрудная высокая, так и нестриженая трава. Деревья жили каждой веточкой, податливо отвечая на мелкие дуновения ветерка и ласково шурша острыми листочками, полупрозрачными с лимонным отсветом на солнце. Отчего-то от всей этой обстановки на душе становилось очень спокойно, тихо и по-праздничному радостно, и Арина могла поклясться, что со всеми этими высокими, ветвистыми деревьями с их золотыми куполами она отлично проводила время, потому бабушки на скамейке их подъезда каждое утро и вечер встречали и провожали девятилетнюю девочку. А там она уже без устали то аккуратно лазила в траве с божьей коровкой на ручке, то качалась на покореженных, немного поржавевших качелях, то убегала в соседние дворы, несмотря на запрет отца. Потом, часов в пять, она бежала на ближайшую остановку, где встречала маму, утопала в объятиях ее юбки и шла за ручку домой, скромно рассматривая дорогу под ногами и коротко отвечая на вопросы мамы, ужинала дома, но бежала обратно на улицу. Что и сказать, родители было только рады, что девочка у них такая активная и, должно быть, обожает играть с другими ребятишками во дворе. Вот только если Арина и рассказывала что-то о друзьях, то под Машами, Танями да Сережами имела в виду кусты и деревья, которым она щедро надавала имен и с чьими ветками она перешептывалась под кружевной тенью богатых ниспадающих почти до земли шатров. Так было очень долго, пока на голову ей буквально не свалилась светлая русая макушка, свисавшая с ветви. Что-то именно в этот момент, вот в этот самый идиотский момент в ее голове перевернулось, как только два маленьких безмолвных лютика, обрамленных темными ресницами, устремились на нее, выплывая из высокой цепкой и густой травы. И всё замерло... Да нет же, нет, не замерло! Просто ветер перестал дуть, и листва прекратила свое шуршание. Женя, крепко держа ветку дуба, повиснув головой вниз, открыла рот, как только эта странная, с торчащим кудрявым хвостиком девчушка подошла еще ближе и с тихим: "У тебя тут коровка" сняла былинку с лямки джинсового комбинезона. Женя, насупившись, нырнула обратно в листву и тут же спрыгнула глухо на землю, с любопытством надвигаясь на девочку, разглядывая ее во все глаза. Та, кажется, совсем смутилась от такого напора и отчаянно попятилась назад, заложив руки за спину, за светлую и красивую юбку платьица и смотря только под ноги. - Ты кто? - как-то чересчур насмешливо. Девчушка даже вздрогнула от такой властной интонации. - А-Арина… - Не видела я тебя тут, - совсем по-хозяйски ответили ей, оправляя лямки на своих узких плечах. - Я не из этого двора... Тогда что-то дернуло Женю приветливо протянуть девочке загорелую ладошку, Арина даже в лице вспыхнула, но руку в ответ пожала, все-таки поднимая свои смущенные лютики на новую подругу. В них теперь радостно и по-доброму, совсем как фейерверк, вспыхивали искорки. Еще в тот день была куча прочих букашек, мороженое, много звонкого арининого заливистого смеха (Очень много. Казалось, будто Арина никогда столько и не смеялась) и теперь... Жени. Все то лето они встречались у их дуба. Арина называла его своим талисманом, Женя в ответ смеялась, но не над ней. В общем и целом, это было стихийно и совершенно странно. А потом пришёл сентябрь и забрал большую часть листьев-загогулин с их таинственного дуба. В школе они, как оказалось, учились одной. Только Женя была старше, но все еще каждую переменку проводила вместе со своей подружкой, повиснув вниз головой с широкого белого подоконника, пока какая-нибудь злая учительница их не замечала и не прогоняла с окна. Не только листья с деревьев унесла эта осень, но и детство Арины в целом. Однажды она выбежала во двор, в теплом свитере, надетом набекрень, и тут же бросилась к ждавшей ее на лавочке у подъезда Жене. Базарова даже опешила. Не позволяла себе Арина такого в присутствии Жени, никогда не бросалась обнимать, как принято было у других девчонок, а потом она увидела, что лютики в глазах тихо увядали и распадались на лепестки-слезинки, стекавшие по щекам Арины. Она, плотно сжав зубы, отказалась говорить, что произошло. Базарову можно было только похвалить, что она тут же отвлекла в этот момент Арину, напоила у себя дома чаем, а вечером даже до дома довела, провожая каким-то совсем грустным взглядом. Вчера к этому подъезду подъезжала карета скорой помощи, визжа на всю улицу своими фонарями-фейерверками. Фейерверки – большая радость для каждого двора, почти все окна были завалены любопытными соседями, вся улица видела, глазела на чужое горе. А через пару дней Арину нарядили, хоть и в красивое, но ужасное черное платье с кружевными белоснежными оборками под стать ее темно-бурым спутанным и уже не заплетенным ласковой материнской рукой кудряшкам. * * * Серое, разорванное чернильными ночными разводами небо не сулило ничего хорошего от слова совсем, но девушка в вагоне без устали рассматривала происходящее за окном: удаляющиеся синие с желтыми медовыми отблесками света здания — единственные высотки их не большого, но и не маленького городка, так приевшегося своей противоречивостью и странностью. - И тебе совершенно не страшно было уезжать? - А чего бояться? – Базарова опускает книгу на колени и глядит в спину закадычной подруги. - Ну… как же… Новая жизнь. Ни родителей, ни друзей, - растерянно ответила Ариша, оборачиваясь на Женю, и внимательно, приоткрыв розовый ротик, начала рассматривать ее. - С такими друзьями, как в школе, я только с радостью еду в Петербург, а не страхом. Почему-то порой с её лица, замечает Арина, сходит то привычное, приобретенное во время средней и старшей школы, скептическое выражение, губы растягиваются в милую (несомненно, милую) улыбку и оголяют почти белые зубки. Кирсанова тут же отворачивается, как только замечает, что Женя вторит её мыслям и делает это… ну… улыбается, то есть. Так приятно и по-родному красиво. И Арине очень обидно, что так стыдно ей наблюдать эту улыбку, когда она обращена только к ней и исключительно к ней. А мысли путаются, играя друг с дружкой в чехарду... В вагоне было так жарко? или это ей уже начинает мерещиться? - А ты, когда уезжаешь, скучаешь по родителям? Мерное движение поезда, далекий храп попутчиков и жужжание непонятно откуда взявшейся мухи ничуть не мешали Базаровой; более того, на этот раз она даже не потрудилась отложить книгу, чтобы ответить на вопрос, и, не задумываясь, лениво произнесла: -М-м-м, должно быть, нет. - Точно-точно? - детская улыбка на губах и очередной поворот головы в сторону Жени (интересно, а у этой куколки может голова от возбуждения отвалиться?). Сменившие городской, не особо приятный пейзаж, леса да кусты по краям железной дороги могут подождать. Женя соизволила после минутной паузы поднять на Арину взгляд. - Точно. Ехать им всего ночь, даже меньше, но Арина была уже в жутком предвкушении новых видов и планов, которые нашлись очень быстро. Кирсанова очень нетерпеливо заелозила рядом, чуть ближе пододвигаясь к Жене и укладывая ей на плечо голову с радостной улыбкой, а потом вдруг уснула. Похоже, настолько ее радость вымотала. Базаровой было не впервой, она продолжила чтение книги, легонько приобнимая подругу за плечо, чтобы та не упала.