Ангел

Я сижу тут уже давно. Не знаю, сколько прошло времени — минут, часов, дней. Провожу рукой по ступени, стряхивая пепел вниз, и его часть липнет к руке, загрязняя. Что ж, ещё одна затяжка. Сигарета, пропитанная лизергином, грязный русский подъезд и замерший мир, будто навечно — всё, что окружает меня последние… Не знаю, сколько времени. За маленьким окном всё настолько серое, что тянет блевать, поэтому я возвращаю взгляд к подъезду и ещё раз прохожусь по окружению. По правую сторону от меня куча пепла, растекшаяся по ступенькам, по левую — какая-то непонятная масса. Присматриваюсь. Частички пищи, что-то оранжевое. Рвота. Не знаю, чья. Логично предположить, что моя, но я понятия не имею, блевал ли. Я вообще понятия не имею, что делал последнее время. Кажется, я всю жизнь так и сидел здесь, с сигаретой, смотря в эту пустую стену. Ещё одна затяжка. Мир начинает плыть с удвоенной силой, но всё не становится красочным, весёлым или интересным — всё становится вдвойне серым, только ещё и размыленным. Сознание плывёт. Я протираю глаза и замечаю чей-то силуэт. Лежит здесь, на полу, будто мёртвый. Весь испачкался, наверное. Может, это и есть его рвота? Впрочем, рассматривать этого парня куда интереснее, чем серые стены. Белая толстовка, грязные черные джинсы, а лица совсем не видно. Кое-как встаю, хватаясь за перила, и подхожу. Присаживаюсь на корточки. — Эй… Выходит так хрипло, что я не узнаю своего голоса. Трогаю парня за плечо, а он не просыпается. Может, перебрал чего? Трясу сильнее. Толстовка спадает, открывая мне вид на всю картину. А парень-то без головы. Я встречаю эту мысль без меланхолии, даже не отпуская его плечо. Присаживаюсь рядом, рассматривая его. Или то, что от него осталось. Яркие красные пятна на толстовке резко контрастируют с серым подъездом, серым городом и серым миром. Они завораживают. Провожу по ним рукой, и на пальцах остаётся кровь. Обмазываю её о себя, становясь ещё одним ярким пятном в этой комнате. Интересно, где его голова? Я потерянно оглядываюсь, изо всех сил фокусируя взгляд. Видно, не здесь. Вновь опускаюсь к нему, повторно осматриваю. Из-под толстовки виднеется татуировка змеи, обхватывает руку кольцом. Красиво, хотя и явно грязно. Может, дома бил. Рядом лежит грязный клок волос. Светлый. Не мой. Значит, был блондином. Мне нравятся блондины. То место, где была голова, кажется, забито кровью. Много красного. Много крови. Интересно, ты ещё дышал тогда? Протягиваю руку к его сердцу. Чувствую удары. Может, это моё бьётся настолько сильно? Впрочем, я чувствую себя удивительно спокойно. Даже умиротворённо наедине с ним, этим красным пятном и серым подъездом. Возвращаюсь на ступеньки. Сознание начинает возвращаться, толкая в грудь волной тревоги — а мне не хочется тревоги. Мне хочется оставаться спокойным, замерев навсегда в этом холодном месте. Вновь поджигаю сигарету, вновь делаю затяжку — такую жадную, что кружится голова. Я закрываю глаза, не в силах выдержать головокружение, и открываю их уже в другом месте. Темно, хотя свет костра даёт хоть какую-то возможность осмотреться. Он освещает лица людей, стоящих в кругу и шепчущих что-то вразнобой. В центре круга подвешен человек. Блондин, чёрные джинсы, на опущенной руке виднеется змея. Я сразу понимаю, кто это. Его глаза закрыты, а лицо расслаблено. Кажется, на нём навечно застыл след глубочайшей скорби. Мне бросилась в глаза икона, стоящая неподалеку от парня. Почему же ты его не спас? Они шептали и шептали, пока один из них — остальные называли его «тиун» — не кивнул другому, рослому. Тот подошёл, схватил парня за волосы, как куклу, и начал резать. Брызнувшая кровь стекала в таз. В остальных тазах, стоящих поблизости, виднелись следы застарелой крови, налипших перьев и грязной шерсти. Мужчина поднёс нож к груди парня — только тогда я заметил, что он наполовину раздет. Смятая грязная толстовка, вряд ли её уже можно назвать белой, обнаружилась в углу. Раздался звук, который сложно повторить. Звук рвущейся кожи. Я бы хотел сказать, что рвался помешать им, сделать хоть что-то, но меня настолько заворожило зрелище, что я смотрел, не отводя глаз, и, кажется, даже не дышал. Я наблюдал, как стекает кровь, как от ран на груди льётся новый поток крови тонкими струями — и не двигался. Это заставляло даже не моргать. Когда мужчина раздвинул края раны и потянулся за органами внутрь, я зажмурился и резко выдохнул. Очертания места пропали, оставляя за собой лишь непрекращающийся шёпот и запах костра, и я вновь оказался в подъезде. Галлюцинация? Тогда и парень, должно быть, тоже. Но парень не пропал. Он лежал на том же месте, а я вспоминал его лицо, покрытое скорбью. Я дёрнул головой и заметил в своих руках сигарету. Ещё не дотлела. Вновь поджигаю, вновь затягиваюсь. Встаю, уже не замечая грязи на каждой части своего тела, и всматриваюсь в небольшое окно. Не покидала мысль, что его голова может быть где-то там. Недалеко. Мне казалось, что если я найду её, приделаю, верну… Может, я в каком-то роде всё исправлю. Может, смогу стереть с его лица эту вечную печаль. Однако головы не было. Я сажусь рядом, делаю последнюю затяжку и тушу сигарету о стену. Она оставляет на серой стене черный след, и я вдавливаю её ещё сильнее. Сминаю и отбрасываю в сторону. Перевожу взгляд на парня. Руки холодные-холодные и жутко бледные. Так контрастируют с кровью и так сочетаются с мертвенно-белой толстовкой. — Они действительно сделали это с тобой? Зачем? Уверен, ты этого не заслуживаешь, — шепчу это почему-то с уверенностью, что он услышит. В груди появляется щемящая тоска и нежность, и я понимаю: услышал. Тянусь к его руке и сжимаю в своей. Моя такая теплая, что хватит на двоих. Даже горячая. Может, передоз? Черт его знает, что было до лизергина. Я не помню. Не могу вспомнить. Однако сейчас это кажется самой неважной вещью на свете. Всё замерло ещё давно, но было серо, а теперь стало так ярко, что я не могу оторвать взгляд. Падаю рядом на спину, вновь касаюсь этих красных следов на толстовке. Следы на руке больше не остаются — и это расстраивает. Я хотел стать причастным к этой сцене, к этой яркости. Этой жизни. Подношу свою руку к губам. Кусаю, кусаю ещё сильнее. Кажется, меня должна пробить вспышка боли, но она не появляется. «Может, опиаты?», — проносится ленивая мысль в голове. Боль не чувствуется совсем: будто я трогаю руку, которую отсидел. Потому я без страха вгрызаюсь ещё раз, оставляя яркий след от зубов, и кровь наконец начинает литься. Я смотрю на вторую руку — на ней осталась засохшая кровь парня, и подношу её к месту укуса. Моя кровь смешивается с его, и я оставляю её на полу, на стене, там, рядом со следом от сигареты, и наконец на руке парня. Теперь частичка меня есть и на нём. Я закрываю глаза, прижимаюсь к нему теснее, желая защитить, и впадаю в сон. Сон, от которого я никогда не проснусь.