остановись, мгновение, ты прекрасно

adolebitque usque ad uri

      Шаг с крыши небоскрëба даëтся мне удивительно легко — не так, как что-то, к чему идут всю жизнь, избрав главной целью в собственном, никчëмном во всех отношениях существовании. Великая цель человека, который сам себе до невозможного противен, но по какой-то странной, необъяснимой причине, интересен остальному миру так, что не отлипнуть, не оставить наконец в покое спокойно умерать в наполненной ванне с перерезанными венами.       Мой полëт освещает огненное, летнее, июньское солнце, неумолимо идущее на закат, чтобы нырнуть в кровавый морской горизонт, и его там подменили на его бесконечной, никогда не заканчивающейся смене хотя бы на краткие ночные часы мирового спокойствия, а я в последние мгновения буду гореть — гореть, и чувствовать себя гораздо более живым, чем за все моменты своей жизни, вместе взятые. Странная дилемма — по-настоящему чувствуешь себя живым лишь в тот момент, когда твоя жизнь вот-вот неумолимо оборвëтся. Я будто бы ощущаю шквалистый, морской ветер, пролетающий меж моих рëбер. Я чувствую приблежение смерти — костлявая приближается со скоростью летящего прямо на меня асфальта. Я стараюсь не смотреть вниз, а только прямо на солнце, чтобы этот прекрасный, рыжий, солнечный цвет отпечатался на сетчатке глаз, и остался там даже после того, как моя голова разобьëтся, как кувшин с томатным соком от столкновения с полом. Хочется, чтобы момент моей смерти был хотя бы на немного прекраснее, чем всë, что происходило в моей кровавой жизни — иначе какой смысл? Должно же хоть что-нибудь остатся приятного в моей голове, чтобы было о чëм вспомнить, коротая дни своей вечности в котле на нижних ярусах ада, там, где ютятся самые страшные человеческие души — души маньяков, самоубийц и людей с исключительно благими намерениями. Это при условии, что ад вообще существует.       Моë падение недолгое и бесконечно прекрасное. Для сторонних наблюдателей оно продлится не дольше мгновения, для меня же это мгновение идëт целую вечность, за которую я успеваю расмотреть всë до мельчайшей чëрточки — до самого огненного горизонта морской глади, в которое, так же как и я, опускается закатное солнце. Оно уйдëт за море, напоследок ударив в небо зелëным лучом, чтобы воскреснуть на завтра, а я сгорю в его бесконечном всëпоглощающем пламени, сгорю насмерть.       Всесильное пламя хаоса, пожирающее всë на своëм пути, дикое и необузданное — этот солнечный закатный свет, нагоняющий воспоминания лишь об одном человеке. Так этот человек похож на него, потому что он сам был рождëн в этом пламени хаоса, готовый и умереть в нëм же, и представляющему собой само воплощение всех возможных форм верности. Как-то очень тепло у меня на душе от этого становится. Почему я раньше не замечал, какой красивый цвет имеет солнце на закате?..       Асфальт уже совсем близко, а ветер вдруг неожиданно вырывает растрепавшийся за время полëта бинт на шее, и уносит его куда-то вверх. Мой взгляд устремляется в небо, имеющее приятный лазурно-зеленоватый цвет, какой может иметь только небо на закате, а маленькое облачко, где-то высоко-высоко, дразняще переливается розовато-золотистым закатным цветом, как-будто насмехаясь над всеми людскими бедами и проблемами. Ведь вселенная невероятно огромная, для неë действительно не имеет никакого значения судьба такой маленькой, по сравнению с ней самой солнечной системы — не то, что судьба одного единственного человека по имени Дазай Осаму.       В этом есть какая-то грусная ирония — ведь даже те люди, для которых я был при жизни якобы важен, после того, как я завершу своë маленькое дело, лишь лицемерно погрустят, закажут мне место на кладбище, отвезут в крематорий всë, что от меня останется и побрасают цветочки на мою могилу с какой-нибудь драмотичной надписью о жизни и смерти, — и забудут, вырежут из своей памяти человека с такими именем и фамилией, как у меня. Хотя, со стороны материальных ценностей это уже немало, если исходить из цен на аренду земли на кладбище, но что эти хрустящие купюры для уже мëртвого человека? Наверно, единственной искренней реакцией можно будет назвать отношение того человека, который с размаху пнëт могильный камень и скажет что-нибудь в духе: «Ты всë-таки сделал, что хотел, Дазай? Ну и разлагайся тут», и плюнет прямо на моë могильное изображение… И тогда мой призрак без сомнений почувствует искренность, и, быть может, даже искривит призрачные губы в неком подобии улыбки?..       Кажется, моя мечта сбылась.       Момент моей смерти прекрасен, ярок, как и ушедшее в этот миг солнце за горизонт — и я рассыпаюсь на тысячи солнечных осколков, чтобы наконец слится с тем, о чëм так давно грезил — с тем, что есть единственное воплощение настоящей свободы.       За мою душу помолится каждый летний вечер 13 июня — единственный, кто проводил меня в мой последний путь тихо, без осуждения, лишь приняв на себя незримую ответственность, которую никто никогда с него не спросит. А умирать, оказывается, совсем не больно.

Смутную печаль, мутную печаль, киноварью на закате солнце озарит…