Вместо тряпки – я помою пол тобой

      На календаре пятница, а это означает лишь одно — генеральная уборка во всём общежитии, которую будет проводить никто иной, как Пак Сонхва. Это уже даже не привычка, а что-то вроде правила: убираться именно в этот день недели и в конце каждого месяца. Сегодняшний — не исключение, поэтому с самого утра на этаже не было ни единой души. Все парни ушли ещё ночью, стараясь делать всё тихо, чтобы утром старший не разбудил их своими криками, мол, никакой помощи в этом доме от них, не спящих до двух ночи, не дождёшься.       Только сегодня было чересчур тихо. Недавно проснувшийся Сонхва, осознав всю ситуацию, вышел из комнаты и, срывая голос, закричал: — Да как же вы все меня достали! Всё, больше не буду поблажки делать, сами уберётесь! Дети неблагодарные, чтоб плохо всем было! — он не только не мог сдерживать свой гнев по отношению к безалаберности одногруппников и отсутствию чистоты, но и нецензурно браниться.       Сонхва был по характеру и правда очень нежным, тёплым и ласковым. Он никогда никому не дерзил, если это не касалось чего-то важного, всегда был вежлив и практичен. Наверное, из-за этого его и прозвали мамочкой — прозвищем, которое изначально ему совсем не нравилось. Он считал, что странно называть человека мужского пола женским нарицательным, но после одних слов Ёсана — изменил своё мнение.       Младший как-то сильно заболел, и, когда Пак купил ему лекарство и принёс в комнату, чтобы Кан их принял, парень лихорадочно прошептал: «мамочка, обними меня, пожалуйста, мне очень плохо». Это ещё сильнее растопило мужчину, который и без того уже неровно дышал к Ёсану вот уже на протяжении года. Но чрезмерного внимания он никогда ему не уделял, умело распределяя время между всеми мемберами. Еще бы: нужно всегда готовить для Хонджуна поздний ужин и следить за тем, чтобы тот работал не допоздна; нужно всегда успокаивать и проверять состояние Минги, если он вдруг не выходит из своей комнаты более трёх часов; нужно вовремя укладывать спать Сана и Юнхо, потому что они могут до самой ночи играть в приставку; нужно обязательно говорить несколько одобряющих слов Чонхо в конце дня, когда он устаёт, и беседовать с Уёном обо всём на свете, ведь это поднимает настроение младшему даже в самые хмурые дни.       Но что же до Ёсана? Он всегда отказывался от помощи Сонхва, будь-то помощь физическая или моральная. Он никогда не просит делать с собой всего того, что старший делал с остальными, и предпочитал проводить время по вечерам в одиночку, на втором этаже кровати, закутавшись в одеяло с головой. Может, это всё было из-за застенчивости и синдрома Квазимодо, от которых Кан так и не смог избавиться с предебюта, и шагал с ними и по сей день. Ему помогали их перебороть, только юноша либо наотрез отказывался, либо пытался бороться и отпустить, а спустя время былые «друзья» возвращались. Это не было похоже на состояние Минги, потому что у того главным страхом было одиночество, а у Ёсана боязнь принять себя и быть отвергнутым обществом. Однако Сонхва уже давно его принял. Даже то родимое пятнышко возле глаза.       Что-то бормоча себе под нос, прямо как старая домохозяйка, которая делает всё одна, Пак принял все утренние процедуры и начал убираться в квартире, мысленно обещая себе, что по возвращению ребят оставит всех без ужина. Своей неосторожностью и поспешностью он случайно толкнул вазу локтём, которая разбилась о линолеум — тогда мужчина заматерился не по-детски. Своими криками он разбудил болеющего Ёсана, который, оказывается, остался дома и всё это время спал. Младший в одной длинной майке вышел из своей комнаты, сонно потирая глаза и пытаясь понять, что происходит. — Сонхва-хён? Почему ты, так кричишь? Я подумал, что-то случилось. — переминаясь с ноги на ногу, парень отстранил руки от лица и постарался сфокусировать глаза на предметах перед собой. Спустя пару секунд он смог увидеть Хва и то, как он убирал осколки вазы и давно засохшие цветы, стоящие раньше в ней.       Но, честно признавая, Сонхва очень удивился, когда увидел мембера перед собой. Отстранившись от дела, Пак поспешил ответить: — Ох... Ёсан, я разбудил тебя? – он выпрямился во весь рост, — Прости, я не хотел. Я просто думал, что ты ушёл со всеми, а, похоже, ты просто спал... Точно, ты ведь всё ещё болеешь. — А парни куда-то ушли? — выпучив глаза, словно это самая шокирующая новость, сонный Кан сразу подошёл к осколкам разбитой вазы и принялся убирать их, пока Сонхва смотрел на него. В попыхах младший нечаянно порезал палец об острый уголок, тут же вскрикнул и вскочил на ноги. Он, уже было хотел по привычке вытереть кровь о майку, но его опередил Пак, который быстро схватил руку и губами обхватил раненный палец. Нежно проходясь языком по раненной подушечке и слизывая выступающую красную жидкость — это заставляло Ёсана постепенно покрыться мурашками. Не то, чтобы ему это не нравилось, просто он лишь сильнее засмущался, отвернулся и попытался отстранить дрожащую руку от чужой. Это ему не позволили и притянули ещё ближе, обхватывая талию свободной рукой. — Ты куда? Я ещё не убрал всю кровь, — Пак поднял взгляд, смотря прямо в карие глаза парня, который начал медленно прогибаться от напора. Все его действия указывали на одну мысль, звучащую так: Ёсан тоже неровно дышал к человеку напротив себя, раз так смущённо реагировал на все его действия, судорожно стоя, краснея от лба до девственной кожи на шее. Но недолго оставалось ей быть нетронутой.       Пока что-то непонятное творилось внутри Кана: оно то взрывалось, то восстанавливалось из пепла, как феникс — мозг подсказывал каким-нибудь образом ретироваться назад, иначе организм юноши не сможет продержаться и пяти минут. Он прогнётся под испепеляющим взглядом, поломается, как та старинная фарфоровая кукла, с которой очень часто его все сравнивают. И не только фанаты, стафф и пользователи интернета – Сонхва тоже иногда позволял себе говорить подобное, хоть и втайне от младшего.       У Ёсана начало гореть внизу живота. — Хён, — тихо подал голос, потом и вовсе переходя на шёпот, — отпусти меня, мне нужно... Нужно душ принять, ещё зубы почистить. И вообще, тут ведь ваза… разбитая... — в последнем предложении он сделал осечку, поскольку в то самое время шершавые пальцы левой руки приподняли длинную футболку и проникли под неё, невесомо касаясь кожи. Движение были медленными, видимо, чтобы специально доставить парню ещё большее удовольствие. Но, не доходя до груди, Пак убрал руку, заставив его рвано выдохнуть прямо в своё ухо. Горячий воздух не то, чтобы обжёг раковину, это скорее заставило и самого Сонхва почувствовать нарастающее возбуждение.       Облизав напоследок палец по всей длине фаланги, Хва выпустил его изо рта и отстранился от Кана, улыбаясь. — Хорошо, Ёсани, как скажешь. Но взамен, раз ты один остался и, судя по всему, чувствуешь себя уже намного лучше, ты поможешь помыть мне пол, а потом делай, что хочешь, — он подбадривающе похлопал застывшего мембера по спине и вытирать пыль. А парень же, на ватных ногах, как только добрался до ванной, тут же запер её и осел на холодный кафель.       Ёсан тяжело задышал, словно у него был марафон очень долгого секса, и постепенно в ванной комнате становилось невыносимо жарко. Возбуждение выросло с геометрической прогрессией и на руку его сыграла поднявшаяся температура, из-за которой Кан весь горел и сжимался в клубочек, пытаясь успокоиться и выйти из этого состояния. Ему оно не нравилось, но больше всего не нравилось то, как тело отреагировало на старшего, будто у парня сильный недотрах, из-за чего он был готов наброситься уже неважно на кого, будь этим объектом даже его собственный хён. Он не мог так появиться перед Сонхва, иначе бы тот просто засмеял, либо же напичкал таблетками и заставил отправиться спать, сваливая его состояние на обычное обострение простуды. Кану сейчас, в какой-то мере, было даже больно.       Мужчина, пока что не зная, что творилось в нескольких метрах от него, продолжал спокойно вытирать пыль со всех углов и всех поверхностей, докоторых только мог дотянуться. И никакие пауки и тараканы, появившиеся скорее всего из-за младших, любящих поесть всякую дрянь не на кухне, не были ему помехой. В такое время он и вправду был бесстрашен, что уж не сказать про другие дни, когда Сонхва просто божий одуванчик, неспособный нанести вред даже муравью (Хонджун не считается).       Вот младшего уже не было ни слышно ни видно порядка десяти минут, и Пак забеспокоился: мало ли, в обморок упал или уснул, пока мылся? Отстранившись от дела, он решил его проведать. Подойдя к ванной, Сонхва дёрнул ручку, но та не поддалась. — Ёсан, — последовал негромкий стук в деревянную дверь, — всё в порядке? Тебя уже долгое время нет, — но в ответ лишь тишина, после которой старший повторил свой вопрос. Ситуация повторилась.       Слова Сонхва парень услышал очень чётко и не на шутку перепугался, когда увидел дергающуюся ручку, но хорошо, что он додумался закрыть дверь, так что сейчас был в полной безопасности. А что, разве Хва понравилась бы такая картина: Ёсан, весь потный и измотанный, без нижнего белья трогал себя поодаль двери, в углу, и тихо стонал, когда просовывал тонкие пальчики ещё глубже в себя, пытаясь таким образом избавиться от возбуждения? Он был уверен, что нет, поэтому, когда снова услышал голос за дверью, быстро перебрался в другое место — туда, куда должна была встать дверь при открытии. И не взирая на то, что сейчас его майка, пальцы и задница былы в естественной смазке – он снова сжался и затаил дыхание, пытаясь не зарыдать. Как бы не хотел оставить это незамеченным, Сонхва услышал какое-то шуршание за дверью, а после открыл её при помощи ключа, про который и сам Кан сначала позабыл. Пройдя в ванную с беспокойным «Ёсан, у тебя всё хорошо?», Пак сразу же заглянул за дверь, где увидел его в таком, неприличном состоянии. И встретившись взглядами, Ёсан прикрыл рот ладонью и заплакал.       Теперь испугался Хва. Он быстро сел на корточки, подползая к беззащитному младшему и крепко обнимая его. — Ёсан, почему ты плачешь? — мужчина погладил его по спине.       Продолжая лить слёзы, тот ответил: — Я ужасен... Я слишком озабочен, ведь только что удовлетворял себя и… представлял тебя, — он постарался сгрупироваться ещё сильнее, но ему снова не позволили. Вместо этого Сонхва аккуратно отстранил руки Ёсана от его лица, прикоснувшись к горящим щекам своей холодной ладонью и вытерев слёзы. Он опять смотрел в карие глаза и видел в них грусть и отвращение к самому себе, из-за чего не смог сдержаться и накрыл пухлые губы своими, чтобы отвлечь. Пока это не было так, как хотелось, но постепенно Кан расслаблялся, давая хёну властвовать над собой. Значит теперь мужчина мог спокойно просунуть свой язык меж белых зубок и целовать его совсем не по-детски. Глубоко и одновременно нежно, чтобы под давлением Ёсан ослаб в чужих руках. И разрывая на пару секунд поцелуй, быстро сказал: — Ты не ужасен, ты тот, кого я люблю больше всех и с кем хочу быть больше всех. А значит, мне лишь на руку, что ты только что себя растянул...       И втягивая Ёсана в новый поцелуй, Сонхва решил протереть пол не тряпкой, а им, раскладывая его на холодном кафеле, что охлаждал горячую кожу, и бесстыдно раздвигая худые ноги, от чего последний не сдержался и уже во весь голос застонал.