Безумие.

      Это было обычное начало недели, скучной до ужаса, как и все остальные. Будь понедельник человеком, наверное, он был бы тем самым дворником, что печально вздыхает и сметает грязные, сухие листья в кучу, которую всё равно потом разворошат играющие школьники. Или дряхлой кондукторшей в автобусе с морщинистым лицом, узловатыми руками и скрипучим голосом, что расталкивает своей костлявой задницей пассажиров на пути к безбилетникам. Или вечно недовольной кассиршей из Пятёрочки, которую заебало всё — её работа, бесконечно снующие туда-сюда покупатели, у которых никогда нет мелочи, и даже она сама со своими ярко-синими тенями и огромными слоями туши.       Люди эти разные, но суть их одна и та же — влачить унылое, скучное существование, делая изо дня в день одно и то же. А повторение одного и того же действия с надеждой получить иной результат — безумие. Они ждут, когда в их жизни что-то поменяется, но меняются лишь числа на календаре, а коллеги по работе и продукты в магазине остаются неизменными. Дни похожи друг на друга больше, чем сами на себя. А повторение одних и тех же событий без каких-либо изменений — Ад.

***

      Лёша сидит на русском, слушая гадостно-противный голос русички и смотря на её мерзкое, вечно недовольное лицо в морщинах, напоминавшее озлобленного стервятника. Опять она отчитывает класс, нахваливая одну лишь Соню — девушку ленивую, вечно шутящую про суицид, геев и секс, но начитанную, оттого и знающую русский на отлично. Несправедливо. На уроках она спит или сидит в телефоне, однако получает похвалы в день больше, чем весь класс вместе взятый, ещё и хвастается этим.       Так проходил буквально каждый русский, словно учителям дают некий план урока, а именно проверить домашку, покричать на класс и с обиженным лицом удалиться (к сожалению, не из жизни).       Повторение одного и того же действия с надеждой получить иной результат — безумие.       Следующим уроком должен был быть английский. Англичанин как обычно налетит на весь класс — кроме всё той же Сони и её подруги — за незнание базового материала и будет, в общем-то, прав. Нет, класс не был сплошь технарями. И гуманитариями тоже. У них не было в головах ничего, кроме игр.       Лёша вспоминает, что не сделал домашку по английскому и его вмиг обливает холодным потом. Семён Владиславович не терпит этого. Казалось, признайся ты ему в убийстве — он и то будет орать не так сильно.       Первый урок заканчивается по звонку, из коридора слышится привычное хлопанье дверей, ор и беготня. Училка, ещё немного поорав на класс, отпускает их и гордо удаляется в лаборантскую, а Лёша садится на последнюю парту и вытаскивает из портфеля учебник английского, надеясь успеть до звонка, до которого остаются считанные минуты.       Но вдруг учебник хватает его запястья своими страницами, что вмиг удлиннились, словно руки.       Лёша пытается кричать, звать на помощь, но с ужасом осознаёт, что учебник заткнул его рот, а очередной страницей хватает за шею и утягивает под парту. Звенит звонок, русичка-стервятник, не замечая своего ученика, выходит из лаборантской, а затем и вовсе из класса, выключая свет и запирая кабинет на ключ. Последняя надежда на спасение, пусть и в таком противном виде, потеряна.       Лёша начинает плакать. Не известно, что происходит, но это явно что-то плохое. Вдруг учебник задушит его страницами? Они удлинятся на манер лент, обмотаются вокруг шеи и сожмутся крепко-крепко, с треском сломается шея, из сдавленного горла вырвется предсмертный хрип и ещё тёплый труп найдут спустя час-полтора. А вдруг учебник вскроет Лёше вены? Краем бумаги легко можно порезаться. Учебник сделает надрез наискосок, потом ещё один и рука спустя минуту окажется исполосована диагональными линиями, собирающимися в адский узор шашечек. Учебник может придумать и смерть поинтереснее. Например, разбить окно и всадить крупный осколок в сердце. Или подхватит Лёшу на «руки» и будет бить об стену, до тех пор, пока не треснет что-то одно — стена, разлетаясь белой крошкой, лоб, брызжа кровью во все стороны, или всё вместе — при смешении белого и бордового получится розовый. Как мило.       Но ничего из этого учебник делать не стал. Вместо этого он расстегнул ширинку джинс Лёши и стянул их, отбрасывая куда-то в сторону. Забираясь под трусы, он мягко коснулся страницей и провёл вдоль маленького члена, словно чмокнул.       Но почему же словно? Лёша сглатывает, видя, как бумага начинает формой напоминать рот. И этот рот вновь нежно целует головку члена, проводит бумажным языком вдоль, а затем заглатывает всю длину.       Как бы страшно не было, Лёша почувствовал наслаждение. Учебник доставлял ему в тысячу раз больше удовольствия, чем дрочка. Возможно, даже больше, чем секс, хотя Лёша никогда им не занимался.       Учебник двигался всё быстрее и быстрее, изо рта Лёши вырывались полные наслаждения хриплые стоны и вздохи, всё более громкие. Страницы давным-давно уже не держали руки и не затыкали рот. Лёша, запрокинув голову назад и закатив глаза, надавил рукой на... а на что он надавил? На затылок? Учебник всё так же оставался лишь свёрнутой под форму члена бумагой и всё человеческое, что в нём было — некое подобие рта. Но как бы то ни было, Лёша насаживал эту самую бумагу на свой член всё глубже, хотя куда уж там глубже.       Наконец, он кончил. Учебник, кажется, усмехнувшись, слизал сперму с упавшего члена. Лёша прикрыл глаза, дабы отдышаться, а когда открыл, увидел перед собой самый обыкновенный учебник, невинно лежаший на полу, словно ничего не происходило.       Прозвенел звонок. В класс запустили какой-то класс и Лёша выскочил под шумок, держа учебник под мышкой.       Уже у класса информатики к нему, не отрываясь от какой-то юри манхвы в телефоне, подошла Соня.       — Лепёха, ты где был? Владиславыч тебе двояк захуярил.       — Да и похуй, у меня были дела поважнее — отмахнулся Лёша.       — Да? И какие же? Дай угадаю, с Беляковым в туалете трахался? — хихикнула Соня.       — Пирожникова, съебись в туман. Я же тебе сказал, что мы шутили. — Лёша оттолкнул эту ненормальную и ушёл к лавочкам.       — Первое слово дороже второго! У меня уже готов фанфик про вас! — бросила она ему вдогонку, не переставая хихикать. Иногда рофлы и приколы этой девушки переходят все границы, словно она застряла в две тысячи восемнадцатом году с этими сИрДеЧкО яОйКнУлА 🌚🌚🌚. Лично Лёша себя геем не считал, лесбиянки вроде Сони и геи не могут быть никем, кроме отбросов общества, по его скромному мнению. А секс с учебником... У него нет пола, это ведь всего лишь бумага, верно? А даже если так, то один раз не пидорас.