Расплескалась синева

Спустя три настойчивых звонка входная дверь отворяется. На порог босыми ступнями становится взъерошенный Шурик. Поправляет ворот мятой чёрной футболки с размашистой красной надписью «Всегда 17 — всегда война» и припиской «Lumen» в таких же красных квадратах. Прижимается плечом к дверному косяку, не отводя внимательного, изучающего взгляда. Олег роняет: — Что это? — А сам как думаешь? — тотчас ухмыляется Шурик. Коммуникативные навыки у Олега после двух лет сплошных «огонь!», «есть!», «вольно!», повторённых не по одному разу во всех двадцати семи комбинациях, ни к чёрту. В глотке вместо слов сирийский песок. В голове вместо мыслей слепящая клякса раскалённого до бела солнца. И — эти отросшие и синие, как медный купорос, волосы. — Волосы, — сдаётся Олег. Шурик смешливо и довольно фыркает. — Да ты не парься, я тоже иногда забываю, что на башке не дохлый ёж. Чего не позвонил? — Я звонил. Раз пять, если быть точным. Пару раз едва сойдя с трапа в «Пулково». Ещё пару раз в такси под аккомпанемент радостного трёпа водителя. И последний — контрольный — минуту назад перед дверью в парадную. Шурик досадливо морщится. — Ах, ну да. На беззвучном. Ты не стой — проходи, — отворачивается, уходя в нутро квартиры и приглашающе машет рукой. — Чай, кофе, кипяток? Олег бесшумно закрывает за собой, вытирает ноги о тряпку на входе, стаскивает ботинки. Дверь в единственную комнату распахивается — в проёме обнаруживается наспех одетая, запиханная в кожаные шорты и косуху, девчонка. — А это ещё кто? Вот так они и застывают в тёмной прихожей два на три: растрёпанная девчонка, поправляющая лямку лифчика под курткой, растрёпанный Шурик и Олег, который не может выдавить больше трёх слов подряд. Командир, сослуживец, знакомый? — Друг, — просто бросает Шурик. В тоне — ни грамма вины. — Жаль, но ничего не поделаешь. Может, ещё свидимся, Катя. Она рассерженно дёргает верхней губой с размазавшейся бордовой помадой. — Саша. — О! Тёзка! — восклицает Шурик и хватает руку девчонки, трясёт её с энтузиазмом, накрыв другой ладонью. — Я и не знал, что у нас так много общего. Почему сразу не сказала? Ошалевшая, она не сразу вырывает руку. — Придурок, — сплёвывает девчонка сиплым голосом. Зыркает на Олега снизу-вверх как на виновника всех человеческих бед и несчастий, а потом разворачивается на затянутых в сетчатые колготки пятках и отходит к складу обуви у входной двери. Встретившись взглядом с Олегом, Шурик с улыбкой в крае губ делает приглашающий жест в сторону кухни. Олег садится за стол и осматривается. За створчатым окном брезжит закат, оставляя в серо-синем сумеречном мареве кухни светлые полосы. Кухня маленькая и тесная, с высокими потолками и непримечательным ремонтом; тёплый воздух в ней пахнет чайной заваркой, едва уловимо сигаретным дымом. На квадратном столе, подпирающем стену, стоит сахарница, вазочка с блестящими цветастыми конфетами и керамическая пепельница с парой окурков. У плеча урчит новый холодильник, увешанный фигурными магнитами-путешественниками. «Золотое кольцо» с золотыми и синими куполами, Крым с Памятником затопленным кораблям и Ласточкиным гнездом, Дальний Восток и стеклянный абрис Байкала и прочее, прочее. Вспоминается: сидели с отрядом в покинутой квартирке на первом этаже, под обстрелом уже час, скурили каждый по две сигареты, патроны у террористов всё не кончались и не кончались, сил никаких, дело к рассвету, и тут Шурик, до того, как и все, молча проверяющий автомат и считающий патроны, вдруг хитро улыбается: «А хотите анекдот?» Взглянув на своих, уморённых, раздражённых, Олег, разрешая, кивает — и тут Шурик заводит бесконечный анекдот про сорок шесть девушек в купе. Олег щиплет себя за переносицу — хлопает дверь. — Прости, — извиняется он. То ли за сбежавшую девчонку, то ли за то, что ворвался в тихую-мирную квартиру Шурика на окраине Питера с никогда не прекращающейся войной за пазухой. Шурик без раздумий отмахивается, словно от всего и разом: — Брось. Хватает со столешницы гарнитура спичечный коробок, чиркает спичкой — на белой конфорке разгорается синий цветок. Проверяет содержимое полированного чайника со свистком, а после ставит его на огонь. — Давненько о тебе ничего слышно не было. В прошлом году так совсем с радаров пропал. Игрок ещё как-то слился: я ему названивал, названивал — сунулся в бар, а там все пожимают плечами, мол, ваще хз. Я было как-то даже подумал, знаешь... Впрочем, бредовая мысль: как будто ты мог бы, — дёргает уголком губ Шурик и садится на скрипучий табурет. — Осетия была пятиминутной заварушкой в сравнении с этим, да? Олег с задержкой кивает. Шурик облокачивается на стол, подпирает кулаком правую щёку с застарелым шрамом от шальной пули. Крови было много; до смешного много для касательной. Набор лейкопластырей тогда уже как пару дней закончился — Олег спустил последний метр бинта на наскоро сооружённую повязку и залепил всё неровно отрезанными полосками от пластыря-катушки. Шурик всё смотрел и смотрел на него больными, усталыми глазами. Шипел что-то о том, что с самого детства этот пластырь ненавидел, ровно с тех пор как впервые решился перелезть через детсадовский забор и оказалось, что эти катушки в аптечке совсем не колёса от затерянной игрушечной машинки; что-то о том, что отковыривать этот пластырь больнее, чем ссаживать колени и локти; что-то о том, что вот покончат они со всем этим политическим дерьмом — и всё, финита ля комедия, приключения Шурика окончены: он уйдёт в отпуск на ближайшие лет двести (первые сто — чтобы отоспаться; вторые сто — «придумаю, когда просплюсь»). И потирал забуревшую от стёкшей крови шею, морщился от бурлящей и кусачей перекиси в ране. Как и тогда, на горле и тыльной стороне ладони, чернеют знакомые кресты — только Олег запомнил их ещё свежими толстыми контурами. Понемногу принимается ворчать чайник. — Что с носом? — Поцапался на днях в клубе. Пустяки. Как говорится, всё хорошо, что не прикладом, а? Олег впервые за двадцать четыре часа усмехается. Потирает по наитию нос, когда-то давно поломанный, залитый кровью до невозможности дышать, заткнутый одной из аляповатых шуриковских бандан. Прикрывает глаза на секунду, чтобы собраться с мыслями и начать говорить по делу, но секунда слипается с другой, а та со следующей — когда он разлепляет веки, чайник уже вовсю свистит, а Шурик снимает его с конфорки и споро разливает кипяток по двум разномастным кружкам. Молча ставит перед Олегом его парящую кружку, чайную ложку, картонную упаковку чёрного пакетированного чая и стеклянную банку кофе. Бухается обратно на табурет. — Сахар в сахарнице, молоко в холодильнике. Или поухаживать? Шурик мягко улыбается и убирает синюю прядь, которая падает на переносицу, заклеенную пластырем на два тона темнее, чем кожа. «Расплескалась синева, расплескалась, — звучит в голове стройным многоголосием заезжего военного ансамбля, — расплескалась по глазам, по беретам...» — Волк, эй, — со смешком шепчет Шурик. — Глаза у меня немного ниже. Плывёшь, конечно, нещадно. Только с рейса и сразу ко мне? Что за спешка? Полдня пути по песку и пробкам до аэропорта, ближайший рейс с пересадкой, ещё часов пять в мешанине языков и лиц ожидая следующий самолёт, одна отключка на двадцать минут между чаем/соком/кофе и «макароны или рис?», произнесённым на чисто русском. А потом, не выпуская телефон из рук на холодном питерском ветру, — сразу к нему. Олег сглатывает вязкую слюну. — Нужна команда, чтобы вытащить одного человека из... — Я в деле, — соглашается Шурик, пока достаёт им по чайному пакетику и бросает в кружки; вода вмиг буреет. — Ты недослушал. Шурик поднимает решительный и словно бы раздражённый — ничего ты не понимаешь, Волк, — взгляд из-под чёрных бровей. Глаза у него миндалевидные, с тёмной окантовкой по границе серо-голубой радужки, но почему-то уж слишком, до неправильного выразительные. — Да мне без разницы, — твёрдо говорит он, вцепившись в Олега зрачками. — Ты же там будешь? А могло быть иначе? — Буду. Слово срывается с обветренных губ и падает на стол мёртвым грузом. Шурик расслабляется: все резкие черты в нём смягчаются до кошачьей ленцы, а край губ самодовольно тянется вверх, к шраму. Не хватает ему только откинуть затылок на обвалившуюся пыльную стену, затянуться полупрозрачной самокруткой и выдохнуть терпким травяным облаком: «А ты говорил: не мародёрь, не мародёрь. Не бери, что не нужно кровь из носа... Ты где бы ещё такой табак попробовал, если не из кармана этого жмурика, м, Волк?» — сверкнув ребячеством в глазах. — Ну вот и всё, я так и понял. Чё тут слушать. Лучше скажи, как со временем? — Для начала всем надо собраться. Чем раньше, тем лучше. — Мне сорок пять секунд на сборы. Спичку дать, чтоб ты её как в армейке зажёг, или на слово поверишь? — беззлобно ухмыляется Шурик. Олег смотрит на него и спокойно, но с невольной улыбкой заключает: — Глаза только сотри, солдат. Шурик хмурится, слегка изгибая бровь. Проводит средним пальцем по нижнему веку, размазывая карандаш, потом отводит руку, смотря на почерневшую кожу и спустя секунды смешливо фыркает. Молодцевато, задорно улыбаясь, подносит эту же руку к виску: — Есть, товарищ сержант, — и отдаёт честь. Олег усмехается второй раз.