Она отняла у меня все

Ты поешь мне «In my life», часто рисуешь, с каждым разом лучше. И все для меня. Я даже начал считать себя твоей музой. Как же было приятно слышать, когда ты невзначай говорил какие у меня длинные ресницы и оленьи глаза, которые выделяют мою особую привлекательность. Ох, помню, когда ты напился и по всему дому только и делал, что таскался за мной, распевая: « I'll pretend That I'm kissing. The lips I am missing» У тебя был сладостный голос даже когда ты напивался. И в сторонке я, у которого появлялись повадки и голос свиньи, стоило мне чуть-чуть выпить. Мы сидели на коврике в твоём доме. Такой цветастый, яркий коврик. По-хиппарски . С кругами, красными и темно-оранжевыми. С чёрными точками внутри этих самых кругов. Ты говорил, что это маки. Но их я там совершенно не видел. Мне казалось, там какие-то страшные глаза. И если бы коврик был не кислотно-зелёного, а чёрного, я был подумал, что это глаза, выглядывающие из темноты, разрывающие душу на части. Такими страшными они мне казались. Потому-то я часто на них и не смотрел. А наоборот, старался и вовсе быть поодаль. С каждым годом твои волосы становились длиннее, а голос грубее. В нем пропала та мягкость, которую я услышал впервые и с тех пор так полюбил. Но пока мы сидели на коврике, я ещё всего этого не знал. Пока мы сидели на коврике был только 1964 год. Мы были молодые, а наша группа была в пике популярности. «I want to hold your hand» в то время была самой известной песней. Ее пели и даже перепевали. А детишки и их мамочки при виде нас на улице охали и теряли дар речи. В особенности конечно мамочки, они хотели автограф как никто другой. Так вот, сидя на том коврике ты играл мне «Things We Said Today» Ты сладко и хрипловато пел: Ты сказал, что будешь любить меня, Даже если мне придётся уйти Ты будешь думать обо мне Так или иначе я буду знать. Вспоминая это сейчас, я очень хочу сказать о том, что так и было. Что я долго решался приехать, но я струсил, я любил тебя больше всех на свете. И я не хотел поступать как дурак, ехать к тебе, когда ты уже занят кем-то другим. Ты был счастлив. Или мне так только казалось. я уже смог отпустить тебя однажды. Я так хотел кричать, биться об стенку головой, рвать с корнем свои мягкие, шелковистые волосы, зная, что ты больше не мой Джонни, а я не твой Поли. Помнишь, Джонни, как мы забавно стукались лбами после удачной записи нового альбома? Это было нашей традицией. Ещё эти взгляды Джорджа и Ринго. Ринго же был нашим главным шиппером, нашей первозданной свахой. Между прочим это он меня и подтолкнул пригласить тебя на премьеру нового альбома в качестве пары. Тогда это было странно, странно в том плане, что ты согласился. Эпстайн тогда чуть с ума не сошёл, когда увидел нас обоих, в одинаковых голубых галстуках, стоящих друг рядом с другом, хихикающих невесть от чего. Я как минимум хотел подойти к нему и спросить: «У меня получается? Он станет моим?» Но ты все воспринимал как дружба. Крепкая дружба. Да.. Я прекрасно помню ее костлявые ручонки, ее чёрные пугающие глаза, словно два глубоких тоннеля. Пышные цвета смолы волосы, скатанные в нераздираемые комки. Лицо всегда было такое невзрачное и скучное. Она никогда его не гримировала. И кожа. Далеко не такая белоснежная, какая была у того, кого я люблю всю свою жизнь. Такой была Йоко Оно Та, что забрала у меня все. Мои виды, моё вечное вдохновение. Мою любовь. Что ты в ней нашёл, вот скажи мне.. Я глупец. Думал, что мне удастся. Я мечтал, размышлял о том, как поведу тебя под венец.Я бы мог даже надеть платье, если ты захочешь. Мог бы купить самую пышную фату. А ты был бы моим женихом. И мы были бы вместе. Вместе Но она забрала у меня все. Забрала прямо из моих рук твои шелковистые волосы, которые я расчесывал, пока ты лежал на моих коленях. Она забрала у меня твои руки, которые хоть и были грубыми, но такие родные и привычные. Она забрала у меня твои глаза. Я сейчас даже не могу вспомнить какого они цвета. Хотя нет, кажется я помню. Цвета охры, осени, листьев, октября. Ты родился в октябре. Я любил этот месяц, он стал для меня любимым. Я считал дни до твоего дня рождения, готовил и выбирал самый лучший подарок. Я же не виноват, что просто хотел твоей любви. Я делал для этого все, что только мог. Но она забрала у меня твои комплименты. Твои песни. Теперь они уже никогда не будут для меня. Теперь все, что делал ты, принадлежало ей. Посвящено ей. Все для неё. Своими кривыми худощавыми ногами она уходит в даль, иногда подкашивается, чуть не падает, таща тебя за руку как будто насильно. Мне даже кажется, что ты делаешь лицо, немо говорящее: «Спаси меня, Пол. Прошу тебя» Но вот я дожидаюсь момента и она вместе с тобой скрывается за горизонтом. Тебя больше не видно. Ты застрял в мраке, куда она тебя затащила. И эта мнимая песня, которую мне пришлось петь, стоя в полуметре от тебя: Come together, right now, over me. Мнимая она была, потому что ты посвятил её этой черномазой японке. Ох, знал бы ты, какой горький вкус у ее имени. Я просто не мог его произносить. Но что сделано, то сделано. Прошлое не вернуть, так же как и не отмотать время назад, до того как мы познакомились. Я бы лучше тебя не знал, поверь. Потому что жертвы, на которые я был готов ради тебя не могли быть оправданными. Она правда отняла у меня все что было. Моего друга, возлюбленного и единственную причину жить. Сейчас я сижу у твоего надгробия и не могу понять почему говорю все это. Я прекрасно понимаю, что мог сказать тебе раньше, когда ты ещё был жив , но я трус. А если бы не был им, то обязательно забрал бы тебя из оков этой ведьмы. Твоё имя так и светится на мраморе, а на лужайке, обрамлённой бортиками из того же мрамора и вставленными внутрь искусственными цветами, стоит твоя фотография в рамочке. Справа от снимка, в самом углу, мрачно зияет чёрная лента. Мое любимое фото: ты в своих очках, отливающих желтизной в тонкой оправе. Именно эти очки я любил снимать с себя и примерять на себе. Ты любил когда я так делаю, ибо ненавидел очки, а мне они шли больше. Твои начинающие отрастать волосы, ещё молодое лицо, одним словом прекрасный Ты был для меня самым лучшим. И был бы лучше, если бы она не отняла тебя у меня. Но в чем-то ей повезло меньше меня. Она видела как ты умираешь. А повезло в том, что она могла тебя видеть, а я был вынужден бежать, сбегать от твоих глаз, ведь я мог засмотреться и снова сохранить твой образ в голове. Я хотел как можно скорее забыть его. Но газеты, в которых о тебе повсюду написывали не давали этого сделать. Сидя тогда на голой траве, возле надгробия я знал одно: теперь я смог отпустить тебя навсегда. Ещё некоторое время я молча сидел, иногда отводя взгляд от твоего портрета и смотря на цифры, вырубленные на мраморе. Но потом медленно встал и направился туда, за горизонт, куда однажды она затащила тебя. Когда она отняла у меня все.