Юноша с полевым букетом

— Ты уверен, что хочешь нас познакомить? — спрашивает Арсений осторожно, но в голосе его нет ни намёка на волнение. Знакомство с родителями его не пугает никогда, даже более того, только раззадоривает, ведь с такого знакомства раньше только начинаются истории. Особенно в девятнадцатом веке: жеманные улыбки, поцелуи рук, одобрительный взгляд матери в сторону новоявленной пары и читающееся в молчаливом покачивании головы согласие отца. Арсений не то чтобы очень сильно скучает по дамам, оставшимся в том периоде, по их скромным взглядам, в которых пляшут черти, не скучает и по горящим идеями юношам, но по самому периоду – скучает безумно. Там он чувствует себя героем. Таким, о котором книги пишут (и действительно же писали), портреты рисуют размером в стену (рисовали), которого возносят и представляют гостям одним из первых. Арсений тот век обожает, любит его с придыханием и бережно хранит внутри себя. Он до сих пор находит что-то невероятно волнительное в том, как скованы люди правилами морали и этикета, в том, как тщательно леди подбирают слова, в том, как старательно разучиваются в богатых домах танцы. Сейчас же молодёжь высказывает свои позиции по совершенно разным темам, ничего не стесняясь, и превращает брань в шутки, за кухонными столами каждая вторая семья ведёт горячие споры. В этом тоже можно найти невероятный шарм: конечно, можно, Арсений постоянно находит и восхищается, но всё равно там, в золотом веке, с его литературой, разговорами на французском и огромными залами, полными людей, прелести видится больше. Изысканность сквозит во всём: в люстрах, в платьях, в мундирах, в звонких паркетах. Девятнадцатый век — особая любовь Попова, и не только потому, что там он чувствует себя на своём месте, но и потому, что на несколько долгих лет позволяет себе такую серьезную вольность, как выделяться в толпе. Время, ставшее его клеткой, накладывает неоспоримые запреты. Мудрый человек говорил, что чем больше у тебя времени, тем больше свободы, но Попов чувствует себя скованным по рукам и ногам, ему словно разрешают жить, но только в половину силы. А потом приходит момент, когда Арсений вырывается, пусть и совсем ненадолго, но невероятно желанно. На балах он танцует ярче любого кавалера, ворует больше женских сердец, чем, наверное, сам Император, и в захлестнувшем потоке самолюбования даже разрешает слухам о себе расползаться не просто по России, а по целому миру, восхваляя его самого. Это время — его слабость и отрада, но спросите его, и выясните, что он не хотел бы его вернуть, только вспоминать с трепетом и чувством, с ностальгической грустью на грани печали. Арсений помнит времена, когда родители – первое и последнее звено в цепочке, опоясывающей «брак», поэтому знакомства он совсем не боится. Даже наоборот, весьма окрылён: возможность побаловаться перед кем-то, поманерничать, встать на самый кончик фразы «он тебе не подходит», а потом лихо соскочить, используя каждую крупицу полученных знаний, всё равно произвести впечатление и — уйти с греющим душу одобрением в кармане. Для него это – игра, немного опасная, потому что основана на чувствах и собственном эгоизме, но не надоедающая уже столько лет. Поэтому страшно не бывает, разве что за каждого, кто становится её невольным наблюдателем. Да, для Арсения это игра, но для того, кто приводит его к порогу родительского дома, это искренние чувства, рвущиеся наружу через подрагивающие пальцы, прикушенную губу, мило сморщенный носик… Артём красивый. Не так, как это обычно определяется по симметрии лица, физической форме, отсутствию недостатков, но по-другому –абсолютно красивый. У него пара прыщиков на скулах и небольшое раздражение после бритья, но вместе с этим восхитительная нежность во взгляде. У него щуплые плечи, слишком покатые для типично мужского телосложения, но в руках сила, которую чувствуешь кожей. У него волосы жёсткие, торчащие вперёд отдельными прядями, но он так изящно поправляет чёлку, что это и неважно совсем. Он внутри красивый: в жестах, в улыбке, в эмоциях. Всегда такой открытый, лёгкий, честный. Такой похожий на… У Арсения нет типажа. Конечно же нет. О чём вы? Он ни в коем случае не ищет с надеждой в каждом встречном чистую душу с любовью к прыжкам по лужам, не ищет выведенные природой морщинки, не ищет улыбку, от которой по телу даже не мурашки ползут – землетрясения происходят. Он не ищет Антона в каждом лице, мелькающем на улицах. Антон болит ожогом на груди, без передышки, постоянно. Он перебивает собой всех людей, которых встречает Попов. Он, вроде бы являясь частью огромного прошлого, всё равно из него выделяется. И Арсений даже не планирует это отрицать, потому что давно уже знает – он Антона любит на всю свою бесконечную жизнь, но давать этому чувству раздолье всё равно не собирается, потому что больно. Образ, только начинающий приобретать в мыслях очертания, рассыпается под чётким мысленным приказом смотреть на Артёма, который очень красивый. И очень похож… — Всё ещё можно перенести на следующий раз, — говорит Арсений, мягко дотрагиваясь до чужой ладони, и пальцы мужских рук сплетаются в поддерживающем жесте, — зайдешь к отцу, скажешь, что меня не пустила работа, и вы просто хорошо проведёте время вдвоём. Попьёте чай, обсудите твою учёбу, новости, а потом я заеду за тобой. Когда захочешь — хочешь завтра, или через пару дней, я приеду в любом случае. Когда ты будешь готов. Попов тянет юношескую руку к себе, прикасаясь губами к холодным костяшкам, и мягко откидывается на спинку сидения. Он рассматривает парня рядом, всё ещё сжимающегося, неуверенного, возможно, не готового. У него вид не запуганный, но взволнованный настолько, что он вот-вот потеряет сознание прямо в машине, и даже с учётом того, что мальчик этот в разы крепче, чем кажется, смотреть на него такого тяжело: сердце колет. — Эй, — он касается ещё раз, ведя ладонью по жёстким волосам, и мягко поглаживает их, отвлекая, — не переживай так, ты же сам говорил, что твой отец замечательный человек. — Дело не в этом, — откликается впервые с момента остановки автомобиля юноша, тяжело вздыхая. Артём старается улыбнуться, чтобы звучать убедительнее, но выходит всё равно как-то печально, и Арсений кладёт руку на его бедро, всё так же поглаживая. Он трогает нежно, без намёка на пошлости, в бескорыстной попытке утешить, потому что для парня это не очередное «Арсений, приятно познакомиться», а судьбоносное решение, огромный шаг. И Арсений ценит это, поэтому возвращает доверие, подаренное ему, через касания, через тепло ладони на бедре — как может. — Просто… — он замолкает, прислушиваясь к своим ощущениям, решает: откровенничать ли, и в итоге всё-таки отпускает слова, позволяя им литься маленьким-большим признанием, — если я тебя представлю, то это… Перебить его кажется кощунством, поэтому Попов молчит долго, не издавая ни звука, и просто ждёт. Ему говорить не сложно, он научился делать это мастерски за столько-то лет, но каждому из его спутников тяжело собираться с мыслями, и Арсений понимает, поэтому не торопит. — Кхм, — он прокашливается, поднимая взгляд, и ловит контакт глаза в глаза, невероятно интимный, отчего говорить становится легче, — я обещал, что представлю отцу только того человека, которого искренне полюблю. Он… Он верит в большую и чистую, такую же, какая была у него, поэтому тот факт, что я тебя приведу… В общем, я волнуюсь не потому, что он может не одобрить — ты ему точно понравишься, а из-за того, что я… Он снова замолкает, смущенно отводя глаза, и фраза, по сути, не требует продолжения, но одновременно без него не имеет смысла. — Из-за того, что я люблю тебя. Слова раскатываются по машине, обволакивая собой кожаный салон, и Арсений тепло улыбается, снова ловя чужой взгляд. — А я люблю тебя, — говорит Арсений, выбирая именно эту формулировку. Она честная, Попов ни в одной букве не лжёт, но видит в этом «люблю» немного не то, что вкладывает в него Артём. Поэтому он не отвечает ему «Я тоже» — он не «тоже». Он любит его по-другому: легче, безопаснее, свободнее. Он не цепляется за это чувство, не тонет в нём, не отдаётся ему без остатка, и этим, возможно, всё же немного обманывает такого замечательного мальчика, но это не кажется чем-то плохим, потому что они дарят друг другу то, что могут подарить. Несправедливо, что у Арсения запасы исчерпаны давно, однако он и у Артёма забирает не всё, возвращая то, чем парень пытается делиться, включая заботу, ласку и доброту. Уютно. Им вдвоём уютно – и этого хватает. Попов надеется, что не ему одному. Они выходят из машины одновременно, берутся за руки, наслаждаясь приятным послевкусием признания, и размыкают их только тогда, когда Артём коротко стучит в дверь. Страха всё ещё нет: совершенно незнакомый подъезд, холодные, чуть обшарпанные стены и небольшой сквозняк – ничего необычного. Попов натягивает свою самую любимую улыбку, которая обычно покоряет всех вокруг, и ждёт знакомства с нетерпением. Мужчина, которому его намереваются представить, судя по рассказам сына, просто чудесный, и Арсений правда верит в это, смотря на парня рядом с собой: кто-то должен был воспитать его таким замечательным. Артём заходит первым, обнимая отца, в то время как Попов недолго мнётся, хватаясь за ручку раскрытой входной двери. Когда он оборачивается, объятие как раз потихоньку размыкают, но взрослого лица, вроде бы направленного к двери, всё равно не видно. Однако сам силуэт заставляет смутиться чего-то, отпуская дверь, и это немного напрягает, стирая обворожительную улыбку с лица. Шестое чувство кричит о том, что что-то не так, но Арсений всё ещё не может с ним договориться, чтобы понять, что именно. — Здрав-вствуйте… — запинается Арсений и, как только глубокие зелёные глаза поднимаются на него, замирает в коридоре, как идиот, слушая частый стук двери о стену подъезда. Ломается мир. Рушатся стены. Разрывается сердце. А сам Арсений умирает, чувствуя, как слёзы, даже не успевая скопиться, сразу срываются на щёку. Он никогда ещё не плакал так: внезапно, резко, без эмоций. Никогда не плакал изнутри, словно и правда что-то трескается где-то там, под кожей, под сердцем, в самой душе – невозможно, потому что душу Арсений хоронит тридцать пять лет назад, лично выдирает грязными ногтями и не трогает с тех пор, чтобы не вспоминать о ране, которая продолжает кровоточить. А теперь вот она – его душа, побитая и несчастная, стоит напротив в счастливых объятиях собственного ребёнка и не может не удивляться, видя оболочку того, кто так давно, мучительно давно, забрал у него кое-что невероятно важное. Антон не изменился. Но у него появились морщины, чётко очерчивающие те самые складочки, которые светились в моменты, когда он улыбался – Арсений помнит каждую из них наизусть. У него глаза уже не такие большие, словно прищуренные, но всё так же хранящие в себе всю зелень мира, глубокие, живые – Арсений не может оторваться от них, как и раньше. У него спина ссутуленная и колени чуть согнуты, даже в положении стоя – Арсений теперь кажется выше. Смотреть на него всё так же тепло, как нырять в воду горячих источников, как пить какао с корицей, как подставлять лицо под лучи на греческих развалинах. Тепло и невероятно больно. Мысли о девятнадцатом веке теперь кажутся такими пустыми — он обожает его, он скучает, но вернуться не хочет, потому что там только театр, роли и красная ширма, закрывающая всё, что теплится внутри; а перед глазами – Антон, и воспоминания о времени с ним, которые до этого были сокрыты в той самой душе, которую Попов старательно закапывал, поливая спиртом, чтобы не обжигала, накатывают мощным первобытным потоком. Вернуться хочется в каждую, даже самую незначительную секунду, в каждый вздох, в каждый взгляд, в каждый поцелуй. Арсения шатает от того, что он не может поверить в своё счастье и проклятие. Шатает от слёз. Шатает от любви. Так много хочется сказать, объяснить. Хочется коснуться своего невероятно реалистичного видения, чтобы перестало быть так хорошо и так плохо, но Арсений только беспомощно стоит в дверях, запуская сквозняк в квартиру. Он уверен, что Антон ненавидит так же сильно, как сам Попов любит, или что он вовсе не помнит того, что было у них, но даже это не успокаивает. А потом, как в самой безумной фантазии, такой до смешного нереалистичной, на умудрённом опытом лице – Антона, не Арсения – расцветает неожиданная и такая искренняя улыбка, что ноги подкашиваются, заставляя упереться рукой в дверь. Та громко хлопает, с новой силой впечатываясь всё в ту же несчастную стену, и Артём испуганно оборачивается на звук. На молодом лице непонимание и удивление, на исцарапанном морщинами – необъяснимое спокойствие, а на лице Попова слёзы, смешанные с счастливым блеском глаз. На секунду он скользит взглядом вниз, замечая чуть потрёпанную книжку Германа Коренского, лежащую на обувной полке, и всё окончательно встаёт на свои места. «Он верит в большую и чистую, такую же, какая была у него» — набатом звучат в голове слова Артёма, но теперь они не очередная причуда чьего-то отца. Они – самое важное, что случалось в бессмертной жизни Арсения, не верящего, что вот так – может быть. А с Антоном у него было. Только теперь, когда это наглядно, Попов видит, что Артём не похож… Он и есть Антон. С такой же честной реакцией на мир, теплотой, светом, с сияющей улыбкой и взглядом, полным надежд. Усмешка вырывается самостоятельно, не спрашивая разрешения, но её даже не хочется подавлять, потому что это иронично до истеричного смеха, а не просто смешка. Антон улыбается шире, улавливая чертовку-реакцию в полёте, и забирает себе – он всё понимает. И всё помнит.

***

Лето, хоть оно и подходит к концу, не торопится передавать осени бразды правления, продолжая греть асфальт до температуры плавленого металла и мучить квартиры духотой. Даже ночью, в которой многие надеются найти спасение, легче не становится. Арсений каждый день после восьми открывает окна настежь, чтобы хоть какие-то потоки воздуха имели возможность охладить его рабочую зону и подарить покой, невозможный в дневной затхлости квартиры. Дышать становится важно, потому что без дыхания не получается писать, а у него новая цель – поделиться своими знаниями. Книги увлекают его: он читает их во все времена года и суток, во все века, в каждой своей новой жизни, но в этот раз ныряет глубже, чем позволял себе до этого. Имея предчувствие, что ничего особенного с ним не произойдёт точно, потому что мир вокруг слишком занят развитием, Попов, весьма уж поэтично, берётся за перо. Уверенность в том, что это от скуки, его не покидает. Он окунается в это не впервые – его стихи даже приписывают в своё время парочке известных классиков, а прозу печатают под эмблемой «Неизвестного», но он всё равно понимает, что так целесообразно и задумчиво никогда не писал. Странно, казалось, опыт позволяет ему рассказывать по тысяче историй в день, приоткрывая завесу своей долгой жизни, в которой было всё: от любви до ненависти, от рождения до смерти, сотни человеческих характеров, курьёзов, страхов –миллионы нерассказанных вещей, о которых никто не знает и знать не может, и все они в руках одного человека. Столько возможностей оставить свой след на страницах, причём не просто дневников и блокнотов, а в тысячах копий по стране или миру. Но не писалось как-то раньше. А теперь, в какой-то новой, более отстранённой России, на уме которой только выживание, раздор и рвение к лучшему, становится вдруг весьма легко пачкать бумагу. Интересно смотреть на то, как люди воспринимают старую, ветхую философию, коей за жизнь Попов наслушался едва ли не больше, чем приветственных и прощальных слов вместе взятых. Люди любят говорить, оборачивая мысли в красивые обёртки, любят командовать, любят управлять чужим мнением и чужой правдой, манипулировать ими, и поэтому Арсений всегда, развесив уши, слушает их и впитывает внутрь себя, чтобы однажды с кем-то поделиться. В итоге, к сожалению или к счастью, этим кем-то становится очередной холодный век, пусть и слишком раздробленный по ощущениям, не цельный, странный, но, по сути, бездушный век, не имеющий возможности ответить – но оно и хорошо, от дискуссий Попов успевает порядком устать. Он пишет не людям, а самому времени, и, посвятив своё готовящееся творение веку, подходящему к концу, Арсений издаётся с завидной регулярностью под псевдонимом «Герман Коренской», смысл которого понятен лишь только одному живому и одному мёртвому в целом мире. Попов любит жесты, отдающие дань памяти: называет собаку именем другой, которая лет сто пятьдесят назад спасла на его глазах хорошего человека; отправляет пожертвования в благотворительные фонды с подписями цитат старого друга из Италии; и ставит в квартиру диван, сделанный на заказ по эскизу девушки, за которой когда-то он очень долго ухаживал. И ничего из этого не нужно всем этим существам, что так или иначе оставили свой след в длинной истории одного бессмертного, но Арсений любит драму, сопровождающую его, заключённую в коротких встречах, дружбе на всю жизнь или на целые поколения и геройстве, не всегда нужном и оправданном. Попов честно любит все слёзы, которые вместе с тем проливаются, и смех, разносящийся по комнатам, полям и улицам. Так он чувствует себя более ярким, более важным – значимым. Но фишка всех этих событий в том, что все они подконтрольны, пусть и не в полной мере, но ощутимо. Их Попов может повернуть, может изменить, избежать, направить. Всегда в его руках власть и свобода. Чужие смерти воспринимаются с отдельно перевариваемой печалью, но оставляют в итоге только едва заметные следы. Влюблённости, хоть и сильные, запоминающиеся, но никогда не захватывающие на все сто процентов, не приводят в состояние опустошённости во время своего ожидаемого конца. Это немного цинично, но очень верно, иначе от светящейся ещё души к концу двадцатого века ничего и не осталось бы. Так он оберегает себя, и так во всём – на полноги, в половину силы, в сдерживаемой его порывы клетке. Но в конце того самого, рокового, судьбоносного века, которому Арсений посвящает философию печатных страниц, драма, копящаяся слишком долго за пределами сердца, взрывается, не выдерживая давления, и заливает собой каждое событие, следуемое после. И сколько бы Арсений не спрашивал себя, как так получилось – ответ не находится, теряясь где-то в ворохе воспоминаний. В тот век, когда несоизмеримо долгая жизнь делится на «до» и «после», у Арсения есть только книги, голова, забитая мыслями, и невинная случайная встреча, которая превращается в его личную смерть. Ветер из открытого окна не дует совершенно, деревья на улице стоят по стойке смирно, и отсутствие кислорода, как и липнущая к спине майка, не даёт мысли разгуляться и добраться до белого листа. Арсений пишет вручную, по старинке, постоянно задерживая сроки сдачи и доплачивая девушке из издательства за то, что она мучается с его почёрканными заметками, смазанными чернилами и неразборчивыми буквами «н», «п» и «л». В квартире жарко и сухо, мысль не идёт, слова в предложения не складываются, и пусть целая серия книг, уже давно изданных, не требует от Арсения спешки в своём крайнем произведении, но знание того, что до конца остаётся всего одна книга, тяготит его. Хочется сделать всё идеально, выложиться до конца. Но в носу только неприятно щипает сухость, а в голове отбиваются от стенок звуки внезапного гитарного аккорда, который Арсений сначала не воспринимает всерьёз, отложив работу до ночи, чтобы не корпеть над ней зря. Вот только к двенадцати часам инструментов становится больше: теперь в окно стучит ещё и импровизированный барабан, губная гармошка и, если у Арсения нет проблем со слухом, то ещё и вполне себе настоящий аккордеон. Музыкальная композиция, кричащая антуражно, искренне, с чувством, но так не вовремя, разбавляется с течением ночи всё большим хором мальчишечьих голосов. В какой-то момент это переходит все границы, заставляя шарик терпения лопнуть и разбросать его остатки по квартире, и Арсений, не привыкший сидеть в позиции наблюдателя, накидывает на себя цветастую рубашку с коротким рукавом и выскакивает на лестничную клетку. Квартира, которую сдают студентам, находится двумя этажами выше, и за лето Попов даже успевает отвыкнуть от специфики её обитателей: сначала эти посиделки кажутся шалостью, безобидным способом расслабиться, но, как известно, любой пожар начинается с искорки, так что ещё в прошлом году Арсений всерьёз думает о том, чтобы съехать в место потише и поспокойнее, но в последнюю минуту, когда почти уходит выпрашивать в соседнем продуктовом коробки для переезда, передумывает. По одной из причин из-за того, что до конца сессии и капитального отъезда всех шумных ребят остаётся пара недель, а по второй… Арсений не только периоды жизни оставляет за спиной, но и воспоминания этих периодов жизни. Как только приют, в который он перечисляет деньги с итальянскими подписями, закрывается – старый итальянский друг стирается из памяти вместе с ним, потому что несмотря на ностальгию, людей невозможно помнить вечно, да и не хочется. Арсений продлевает возможность видеть значимые предметы, томит себя горечью и памятью, но отживает снисходительно выделенное ему, и потом, сквозь время, трепетно доставая из коробочки воспоминания, безжалостно стирает всё к чертям – не цепляясь. Если бы он уехал, то оставил бы диван по специальному эскизу, отдал бы собаку, а книги… Книги под псевдонимом остались бы без своего завершения. Арсений слишком мало ещё плескается в своём бассейне из собранных осколков памяти, поэтому решает не переезжать, балуя себя и проглатывая пьянки, слышные даже через закрытое окно. — Чёрт возьми, — выдыхает он, перескакивая ступеньки. В коридоре оказывается ещё жарче, чем в квартире, но Арсения волнует теперь только шум. Он прислушивается, останавливаясь прямо напротив большой, обитой дерматином двери, и ищет звонок. Кнопочка, совсем маленькая, чёрная, скрывается под пластиковым козырьком, польза которого стоит под огромным сомнением, и Арсений уверенно нажимает на неё, не слыша однако никакого отголоска трели. Он уверенно бьёт по двери кулаком, надеясь, что обивки внутри мало, и получится добраться до дерева где-то там, но, по ощущениям, в итоге бьёт вату, издавая совсем никчёмные глухие звуки. — Я пробовал достучаться, не выйдет, — грустно говорит кто-то за спиной, и Попов вздрагивает, сетуя на собственную невнимательность. Он оборачивается медленно, не имея ни малейшего представления о том, кого там обнаружит. Лампочка на площадке не работает, бесполезно болтаясь под потолком, и во мраке рассмотреть тёмную фигуру, умостившуюся на пятой ступеньке лестницы, ведущей вверх, кажется задачей невероятно сложной. — Тоже не можете заснуть? — осторожно спрашивает Арсений, подходя ближе. Парень, облокотившийся светлой макушкой о слегка обшарпанную стену подъезда, неудобно скрючен. Он сидит, уперевшись в колени предплечьями, и гипнотизирует дверь с красной обивкой, в которую только что пытался постучаться Арс. В таком положении, в темноте, он выглядит очень несчастным, как будто обречённым, и всё нутро Попова нашёптывает ему, что стоит спросить, в чём дело, и помочь, но бесконечная жизнь учит банальному «не твоя проблема», поэтому он ограничивается только вопросительным взглядом, который, чтоб его, стремление к великодушию не удовлетворяет. — Лучше, — отвечают ему, наигранно весело улыбаясь во весь рот, — мне негде спать. Смысл фразы как-то немного теряется, и Арсений сначала предполагает, что такой ответ – что-то из серии ссоры с родителями или девушкой, после которой паренька выгнали из квартиры. Взгляд, наконец, цепляется за стоящий у подножия лестницы чемодан, за плотный клетчатый пакет и кожаную сумку, и картинка в голове складывается безошибочно, как тогда кажется. — Выгнали из дома? — Арсений понимающе кивает, складывая руки на груди и облокачивается спиной о дверцу, прикрывающую счётчики. Ему кажется, что он уже разучился ошибаться, видя за жизнь так много всего, но парень на его предположение неожиданно громко смеется, подпирает щёку рукой и смотрит как-то снисходительно, будто и не ожидает большего от незнакомца. Смех у него – обычнее некуда: громкий, простой, с едва заметным срывом на тональность выше. Арсений такой смех слышит у каждого второго мальчишки до тридцати, но у этого паренька он как будто немного неправильный, слишком открытый какой-то. Попов хмурится, чувствуя крохотную обиду, но виду не подаёт, только ещё раз вопросительно выгибает бровь, требуя пояснить. — Не дают им обзавестись — домом, — парень кивает на дверь с красной обивкой и грустно опускает голову на руки, неестественно хихикая ещё какое-то время. Для него всё очевидно, но – возможно виноваты жара или голова, забитая идеями для последней книги, что так и не реализовались сегодня – Арсений не понимает. — В смысле? — прямо спрашивает он, сталкиваясь с удивлённым взглядом. Даже в полумраке в тёмно-зелёных радужках виден задор, с которым смотрит парнишка. Он чуть насмешливо качает головой, улыбаясь чужому тугодумству, но не раздражается и не злится, только вздыхает тяжело. — Я сегодня переехать должен был, в универ поступил, — поясняет он мягко, — родители вот квартиру сняли — на что хватило, двухкомнатную с пятью соседями, на койко-место, как в общаге, — говорит тепло, с благодарностью, — только я на пару дней с заселением задержался, всё из отчего дома не выпускали, и вот… Он замолкает, снова считая продолжение истории весьма очевидным, но скоро спохватывается, вспоминая способности своего собеседника к логическим выводам, и добавляет, уже без насмешки, с искренним желанием объяснить: — Теперь не достучусь до них никак, они-то не ждали. Арсений снова мажет взглядом по пристроенным к стеночке вещам, гипнотизирует пыльную лестницу и смотрит на дверь: можно постучать по раме вокруг, чтобы добиться хоть какого-то звука, но лицо паренька, устроившегося на ступеньках говорит о том, что он такую схему уже испробовал – не помогло. — Так и что? — задаёт совершенно очевидный вопрос с совершенно очевидным продолжением Арсений, отлипая от тихо щёлкающих циферками счётчиков, — тут спать собираешься? Паренёк чуть улыбается уголками губ, потому что у него вот с логическими цепочками и очевидными фразами всё в порядке. Он доверчиво кивает, не дожидаясь непосредственного предложения, и Арсения греет тот факт, что он совершенно не сомневается в том, что получил бы приглашение переночевать от незнакомого мужчины, живущего парой этажей ниже, возможно с семьей, котом и любовью к уединению. Слишком наивным, лёгким и простым оказывается парень с зелёными глазами. Арсений хватается за ручки клетчатого пакета и утягивает его по лестнице вниз, слыша, как неожиданный гость неторопливо копошится с остальными вещами. — Я, кстати, Антон, — разносится эхом, и Арсений наслаждается тем, как звонкий голос отбивается от стен, падая до самого первого этажа. — Очень приятно, Арсений! — кричит он, слыша точно такое же эхо. Когда они оба оказываются напротив двери в нужную квартиру, Попов думает о том, насколько неизбежна в их истории была возникшая ситуация. Он абсолютно убеждён, что некоторые эпизоды жизни просто не могут не случиться, определяя сам мир, что есть что-то выше каждого отдельного человека, даже бессмертного, привилегированного. В простонародье это называют «судьбой», но Арсений называет это «точкой». Такой, к которой в итоге сводится всё существование. Тогда, приглашая новоявленного студента, лишившегося койки, переночевать, Попов ещё не представляет себе всю важность этой «точки» в его конкретной истории. Тогда он не знает ещё, чем обернётся это вполне себе заурядное знакомство, не знает, что в пареньке с самым обыкновенным смехом, обыкновенными глазами и обыкновенным именем «Антон» он найдёт то, чего никогда не мечтал найти за всё своё бессмертное существование. Когда Антон неловко задевает головой люстру в зале, Арсений не знает, что он заденет ещё и его сердце немного позже. Когда умилённо-восторженно едва знакомый парень хватает трепетно расставленные книги – что вцепится в душу. Когда утром Антон, невероятно долго рассыпаясь в благодарностях, обещает зайти с магарычом и отблагодарить за помощь, Арсений не думает о том, что тот действительно вернётся, тем более, чтобы остаться с ним навсегда.

***

Арсений знает, что мир несправедлив. Он это чувствует, помнит, испытывает. Каждый раз, когда на его руках остаётся кровь человека, погибшего в войне, упавшего с лошади, попавшего под машину – он буквально ощущает это липкое, страшное «несправедливо». Но в его знании целых несколько жизней, преисполненных, прожитых, выжженных на подкорке, и Попов знает, что множество других людей, не имея этого за спинами, верят в честность и справедливость бытия. И Антон из таких – по нему сразу видно. Антон светлый, незапятнанный, бережёный, по нему понятно, что в его собственном мире нет убийств, насилия и корысти. Он отдаёт свою воду одногруппнице, потому что ему не сложно купить себе другую после пар. Он гладит собак на улице, потому что ему в голову не приходит, что они могут быть бешеными. Он показывает милиционерам паспорт, отдавая прямо в руки, потому что ничего не нарушает, а если и нарушает, то может ответить за это, и никаких взяток они в его понимании брать не могут, потому что не должны. Эти его черты невероятно наивны, но Попов искренне умиляется им. Ему и раньше попадались подобные личности – идеалисты, слепцы; но Антон, помимо прочего, ещё и умеет «драться». От этого смешно и непонятно, потому что такой светлый мальчик с торчащими ушами ужасно грязно матерится, когда водитель едва не сбивает его, а потом, спустя всего секунду, выдаёт что-то наподобие «Ну, у него, наверное, беда какая-нибудь приключилась, можно понять». Он словно смотрит на мир не из-за розовых очков, а из-за обычных, через которые видна любая грязь и мерзость, но видна лучше, чем она есть. Он странный, необычный, смелый, но иногда такой парадоксально маленький, несмотря на свой высокий рост, что у Арсения никаких знаний на него не хватает и шаблоны рушатся. — Ненавижу своего декана, — жалуется Антон, отогревая руки на собственной кружке. Отставив ещё посвистывающий чайник на плиту, Арсений старается выхватить из памяти момент, когда в его квартире появилась кружка, принадлежащая не ему самому. Но скоро сдаётся, потому что ему не жалко. — Мы учимся всего три недели, а он как прицепился ко мне на посвящении, так и не отлипает до сих пор, — продолжает он, выхватывая взглядом печенье и шоколадные конфеты, вперемешку лежащие в хрустальной вазочке. Арсений слушает молча, двигая сладости ближе, и только кивает иногда в знак поддержки. — Но, знаешь, я понимаю, — Антон сразу бросает кружку, выхватывая из-под печенюшки «Ромашку», и принимается раскручивать края блестящей конфетной обёртки. — Я облажался, да ещё и первокурсник, так чего бы не зацепиться? Вопрос риторический, поэтому Арсений только пожимает плечами, впериваясь глазами в остывающий чай, и усмехается. Они знакомы всего несколько недель, а Попов уже точно знает: чай Антон не допьёт. Такой ребёнок, потому что съест все шесть конфет из вазочки, закусит их красивыми цветочками с повидлом, а к чаю не притронется почти, разве что в самом конце глоточек сделает, чтобы сбить приторность. Такое знание кажется очень полезным, как будто стоит накопить их побольше – и сразу же что-то хорошее произойдёт. Антон Арсению нравится, даже очень, поэтому его легко впускать в квартиру, угощать ненужным чаем и разрешать гладить почти всегда спящего возле серванта Огастина. Арсений контролирует себя, и для него зеленоглазый мальчик из квартиры выше представляется прекрасным человеком для того, чтобы подарить ему время, отведённое Попову периодом конца двадцатого века. — Но чхать вообще, — резко говорит Антон, забрасывая уже третью, судя по валяющимся на столе обёрткам, конфету в рот, и встаёт с места. Он резко меняется в лице, становясь чуть менее обиженным, но всё ещё хмурым, и Арсений не совсем понимает, что происходит, когда Антон, ненадолго скрываясь в прихожей, возвращается с джинсовой курткой в руках. — Короче, я сегодня поменялся с одним парнем из старшего курса, — он будто совсем забывает, что ещё минуту назад на кого-то сердился, меняясь в теме и в лице, — ты же любишь все эти старые штуки, — Антон неопределённо обводит рукой кухню и сразу же ныряет в джинсовый карман, — так вот, у него дед или прадед монеты откладывал, а этот парень с семьёй их сдавать собрались. Ну, ценитель из него никудышный, он сам сказал, но я решил, что тебе такая безделушка понравится. Ты ж коллекционер, как бы. Достать подарок удаётся не сразу, но спустя парочку шипящих звуков и холостых ладоней на стол возле остывающего чая ложится монетка с неровными краями. Она выглядит очень бедно и непримечательно, теряется на цветастой клеенке и совсем не кажется чем-то значимым в сравнении хотя бы с антикварным сервизом за стеклянными дверцами шкафа, но от одного только вида этой монетки у Арсения что-то шевелится внутри. У него таких монет раньше были полные карманы, но то, что Антон подумал о нём и даже обменял что-то своё, наверняка ценное, на никому ненужную монетку, которая в теории могла порадовать Попова, говорило о том, что Арсений не зря открыл ему дверь в свою жизнь. — Это восьмидесятого года, вроде, — делится Антон совершенно бесполезно, потому что надпись «1880» говорит за него. Джинсовка падает на стул, и Арсений видит, насколько спокойно и деланно безразлично его гость жмёт плечами и утаскивает очередную конфету в рот. Как реагировать на такие подарки он знает прекрасно: ему дарили не раз, но прямо сейчас, смотря на жующего парня, Попову кажется, что реакции, как таковой, от него и не ждут. Поэтому, не по написанной опытом инструкции, а по наитию души, Арсений осторожно встаёт, забирая со стола монету, и уходит в гостиную, чтобы спрятать её в свой «сундучок». В небольшой деревянной шкатулке хранятся воспоминания не просто о жизни, а именно о любви, и Арсений не сомневается, что монета номиналом в пять копеек подходит именно в эту категорию. Но Арсений не спешит бросать её к остальным артефактам, ненадолго подвисая над пыльными маленькими предметами, и в какой-то момент с громким звуком захлопывает деревянную крышку, возвращая шкатулку на место. Монетка ложится в передний карман, и Попов объясняет это себе тем, что роман с Антоном пока не является воспоминанием, хотя подсознание шепчет, что на самом деле это самое глупое оправдание, которое только может быть.

***

Впервые за долгую жизнь Арсению страшно кого-то целовать. Иррационально, глупо, по-детски страшно. Он не представляет, почему выстроенные с Антоном отношения становятся настолько важными, что потерять их граничит с сорваться в бездну. Долгое существование учит прекрасному правилу, звучащему как «не получилось – не страшно», потому что каждый, кого Арсений целует, всё равно временный, и особой разницы в том, насколько человек может задержаться, нет. Но в этот раз – всё не так, по-другому. Сосед, который к середине декабря уже уверенно зовётся другом, выделяется среди серого потока людей конца двадцатого века не только своей чистотой и оптимизмом, но и невероятной открытостью. Прозрачность его намёков пересиливает по этому свойству только воздух. Антон мало того, что каждые два дня заходит в гости под предлогом передачи косточек для Ога, так ещё и вечно прячет где-то в квартире Арсения записки на оборванных листиках, исписанные цитатами из их личных диалогов. Сам он оправдывается тем, что его просто цепляют слова Попова, из-за чего он стремится записать их, чтобы не забыть. Но отмазка слабоватая, и они оба это понимают. Такой подход задавливает нежностью ещё сильнее, чем признания в любви, потому что вместо банальных милых фраз, Арсений периодически читает строки описания своей жизни, каламбуры, придуманные им же, и философские размышления. И самое прекрасное в этом то, что в отрыве от контекста каждая такая записка – сухие слова, но в глазах Арсения это оживлённые разговоры на кухне под свист чайника, неожиданные реакции Антона и очень тёплое для декабря время, проведённое вместе. Этими записками Антон дарит Арсению не подарки, не комплименты, а воспоминания об их истории, совсем маленькой ещё, но уже такой чудесной. И Попов чувствует, как заржавевшая калитка заднего двора его жизни, на который он никогда никого не впускает, кряхтит, на миллиметр отъезжая, потому что ничто Арсений так не ценит, как память, и ему непонятно, где Антон смог это узнать. — Мы тут варили всей квартирой кашу пшеничную, — заявляет с порога и чуть трясёт кастрюлей в руках, — есть её уже никто не будет, но, может, Огу понравится. Антон приглашения не дожидается, сразу разуваясь и унося остатки каши на кухню. — Ему всё нравится, что ты приносишь, — отзывается Арсений, закрывая входную дверь. Пёс, до этого мирно сопящий под столом, оживляется, стоит Антону поставить чугунную кастрюлю возле раковины. Обнюхивая длинные ноги и убеждаясь в том, что перед ним именно тот, кого он и ждал, Ог часто виляет хвостом и гавкает, привлекая к себе как можно больше внимания. Арсений, появляющийся в кухне несколькими минутами спустя, улыбается неприкрыто и искренне. Он научился животным доверять: они и правда что-то такое чувствуют в людях, поэтому один только вид Антона, чешущего большого зверя за обоими ушами сразу, отбрасывает тревоги, которых и без того не было, назад. За окном темно, и хотя Арсений не знает, сколько конкретно сейчас времени, он почему-то уверен, что уже достаточно поздно для того, чтобы заносить соседу кастрюлю с едой для собаки. Он не собирается акцентировать на этом внимание, чтобы никого не смущать, хотя Антона сложно смутить в целом, и просто вытаскивает из холодильника сыворотку в трехлитровой банке, купленную специально для постоянного гостя, который не пьёт чай. Маленький холодильник светит противным жёлтым светом, но когда банку возвращают на место, одинокая люстра над головами в придачу с желтизной тухнет, погружая квартиру во мрак. Холодильник перестаёт гудеть, и единственным плюсом от перебоев электричества остаётся возможность послушать идеальную тишину, которая отпускает голову из тисков вечно давящего на мозг шума. — Атас, — констатирует Антон, шурша одеждой, — я достану свечи. Никакого удивления от того, что тот знает, где хранятся свечи, Арсений не испытывает. Он только тепло улыбается, нашаривая спички, и терпеливо ждёт, когда толстые, прилепленные воском к блюдцам фитили, окажутся на столе. Спичек не видно в темноте, поэтому попасть ими по коробку выходит не с первого раза, но, пережив сложные махинации, на кухне всё-таки воцаряется подобие света. Арсений тянется за разлитым по стаканам напитком и протягивает один из них Антону, невероятно красивому в отбрасываемом свечами сиянии. Они не говорят пока, уткнувшись в стаканы, и обстановка вокруг них настолько интимная, что хоть сейчас целуй и не жалей об этом. За окном покачиваются деревья, высаженные у самой стены, пламя свечей чуть колышется, скорее всего, от частого и прерывистого дыхания, не находящего выхода в небольшой кухне, а тишина, не разбавленная даже гудением холодильника, обволакивает мысли, подталкивая их в нужном направлении. — Вот вроде изобретают что-то учёные, а мы не пользуемся, блин, — неожиданно восклицает Антон, выхлёбывая сыворотку в два больших глотка, — зачем нам свет, если его вечно отключают? В риторичности этого вопроса Арсений немного сомневается, поэтому следит за реакцией собеседника в два раза внимательнее, чем обычно. Тот мнётся, одёргивая ворот плотной, наверняка колючей рубашки, которую мог бы снять, пока был у себя дома, и краснеет. И Антон такой невероятно милый в этот момент, что Арсений бы непременно его поцеловал, если бы так не боялся. — Нам создают обстоятельства для свиданий, — шутит он, касаясь губами своей кружки, полной до сих пор. Однако шутка его смехом не встречается, и Антон напряжённо молчит, сжимая ручку. В какой-то момент он резко поднимается, видимо, не находя в повисшем напряжении ничего приятного, и намеревается убрать свою, пустую, кружку в раковину, но, к большому сожалению, ударяется локтем о стол, сразу оседая обратно. — Осторожней! — откликается Арсений, отставляя свою сыворотку подальше. Он тянется ладонью к ушибленному месту и быстрыми, уверенными движениями, растирает его, сдерживая порыв ещё и подуть. Антону не больно совсем, он даже не морщится, пялясь на сидящего в свете свечей Арсения, и только тихо вздыхает, борясь с чем-то внутри себя. Ему хочется знать правильные ответы на возникшие в голове задачи, и он со слепой надеждой решает выяснить их у единственного человека рядом: — Арс… Ответов Попов ему не даёт, но он поднимает свои взволнованные голубые глаза на замершего юношу, и это помогает решить всё самостоятельно. Антон раздумывает ещё всего лишь долю секунды, а потом резко, как пластырь оторвать, подаётся вперёд, прижимаясь губами к губам Арсения. И в этом его поступке столько решимости, граничащей с детской непосредственностью, что Попов захлёбывается в ощущениях, не сразу понимая, как стоит на это отвечать. Но он быстро ориентируется, обхватывая лицо Антона обеими руками, и осторожно ведёт языком по нижней губе, задевая их обоих. И в этом поцелуе фейерверков больше, чем в занятиях любовью под звёздами на маленькой ферме, чем в танце с самой красивой девушкой на балу, чем в крике о победе после ожесточенного боя. В этом поцелуе – сердечный ритм, сбивающийся с каждой секундой. В нём та самая «точка», теперь уверенная и огромная, ни с чем не перепутанная. В нём смысл всего. Но Арсений ничего этого не знает ещё, наивно полагая, что ситуацию он контролирует. На деле же – не контролирует он даже самого себя.

***

Осень, такая же жаркая, как и та, в канун которой они познакомились, становится весьма желанной гостьей, потому что вместе с ней возвращается и Антон. Он сильно загорелый после лета, такой же весёлый и взбалмошный. Отдых в родных местах с семьёй определённо идёт ему на пользу. Арсений, для которого полтора месяца вообще не срок, соскучиться, по идее, успеть не должен, но скучает всё равно. Дурацкий телефон звонит непозволительно редко за время их разлуки, и, когда связь с переменным успехом всё же удаётся наладить, Попов с чувством упущенной возможности узнает, что Антон звонил ему чаще, чем он слышал трель – дома в те моменты, к сожалению, не было никого, кто мог бы ответить. Звонки стали их связующим звеном, хотя Арсений уверен, что и без них они смогли бы пережить двухмесячную разлуку, но помимо них, Попов постоянно пытается сорваться прямиком к Антону, чтобы увидеть его, потрогать, поцеловать. Но он ведь не безумец, и это как-то слишком. Слава Богу, что возвращение его помешательства происходит раньше, чем Арсений всё-таки решается завести машину во дворе. Стоя на чужом пороге, Антон улыбается так широко, как только может. Он держит в руке эмалированный судочек с изображениями землянички и мнётся у порога, не решаясь зайти. — С возвращением, — улыбается в ответ Арсений, на секунду останавливая взгляд на сумках за худой спиной, приставленных к перилам лестницы. Первым делом – к нему, и это так греет сердце, потому что Антон всего три минуты, как дома, а в самом доме ещё не был. Вместо этого пришел сюда, к Арсу, чтобы передать ему какую-то невероятно вкусную закуску, которую наверняка заложила ему в сумку мама перед отъездом. — Я тебе котлетки привёз, бабушка нагрузила, чтобы не голодал, — говорит он тихо, вытягивая судочек перед собой. Арсений усмехается, слыша подтверждение своим же мыслям, и кивает на вальяжно развалившиеся за спиной пакеты. Он борется с желанием чмокнуть Антона в порозовевшую щеку, контролирует из последних сил и, чтобы не сорваться, забирает передачку из длинных пальцев. — Иди хоть вещи оставь, студент, — шутливо упрекает он, — пойду нам котлеты разогрею. И, не закрывая входную дверь, Арсений удаляется на кухню. Едва заметный сквозняк тянет по полу, подъездная прохлада потихоньку пробирается в квартиру, но Попов не думает об этом, вытягивая сковородку из духового шкафа. Разогревать еду для Антона кажется чем-то таким же правильным и истинным, как математические формулы. Хотя нет, в формулах ещё можно засомневаться. Ожидания оправдываются, потому что Антон возвращается несколько минут спустя, захлопывая за собой двери, и быстро споласкивает руки в раковине, падая за привычный кухонный стол и по-хозяйски поправляя покосившуюся клеенку. Он, несмотря на свои почти два метра, так удобно умещается на стуле, приставленном к стене, будто тот стоит там только для него. Хотя, на самом деле, для него и стоит-то. — Готов к учёбе? — спрашивает Арсений, вытаскивая тарелки. — Нет, я бы наотрез отказался возвращаться сюда, если бы не ты, — в голосе уверенность и чёткость. Попов сжимает губы до побеления, чтобы не показать случайно, как сильно его впечатляют такие слова, но сам себя одергивает, потому что смысл притворяться, если можно наслаждаться тем, что у них есть. — Да ладно тебе, студенчество прекрасно, — отмахивается он шуткой и тянется к вилкам из нержавейки в верхнем ящике, — ты просто его как следует не распробовал. Котлеты, оставленные на сковороде начинают тихонько трещать, поджариваясь сильнее, и Арсений выключает газ, вытаскивая их на блюдца, и ставя на стол. Запах пряных специй, щедро подсыпанных бабушкой Антона, разносится не только по кухне, но и по всей квартире, и это погружает в какой-то особый уют. — Ага, как и глубину твоих книг, — парирует Антон, безжалостно втыкая вилку в котлету. На этот выпад Попов находится не сразу. Он честно не считает себя лучшим в писательском деле и относится к любому своему ремеслу скорее как к временному хобби, но отторжение Антоном его выкорпленных кровью и потом книг до сих пор немного задевает. Антон выпрашивает их почитать несколько долгих месяцев, постоянно стараясь незаметно утянуть с полки то один, то другой экземпляр, и это тогда кажется очень милым, но когда Попов всё же сдается и передаёт своё творение для объективной оценки, разочарование его не находит выхода ни в чём, кроме обиды. — Это философия времени, там не должно быть шуток, придури и сюжетных поворотов, — отвечает он на границе с раздражением и сам себе удивляется: это ведь просто книги, которые он пишет, чтобы хоть чем-то заниматься, но реакция Антона почему-то давит его изнутри, выводя писательство среди прочих профессий на какой-то особый пьедестал. Некоторое время Антон молчит, пережёвывая тёплую пока котлету, и, наталкиваясь на чужой взгляд, только снисходительно качает головой – он всегда так делает, когда с чем-то не согласен. — Странно, что книги скучные, несмотря на то, что их автор настоящий псих, — заключает Антон, очаровательно улыбаясь, и тут же пожимает плечами немного виновато, — ну правда, Арс, ты весь такой неординарный, яркий, полный идей, а пишешь дичь какую-то. У меня методички в универе, и те поинтереснее будут. В его словах нет намерения обидеть или оскорбить, он просто искренне выражает свои чувства, но у Арсения внутри червячок раздора всё равно шевелится неприятно, щекочет, колется, вызывая упрямство. И тот поддаётся ему, скрещивая руки на груди и откидываясь на стул почти к самому холодильнику. — Ты не дочитал даже первую книгу, — обвиняет его Арсений с видом самого недовольного и правого человека на земле, — так что все твои претензии считаются недействительными. Он встаёт с чувством абсолютного победителя и ставит чайник, надеясь, что в нём плещется хоть немного воды, но из-за спины Антон снова подаёт голос, нанося максимально неожиданный удар. — Ладно, обещаю прочитать их все и отметить каждый, — он повышает громкость, чтобы добавить убедительности, — повторюсь, каждый, скучный момент. В раковину опускаются две пустые тарелки, и пока немного шокированный Попов мнётся у чайника, Антон уже летит в направлении комнаты, чтобы отыскать там первую арсеньевскую книгу и загнуть её уголок в самом начале, где самыми сухими и нудными словами прописано введение, дальше которого Антон практически ничего и не читал – не смог просто.

***

Нервозность Антона перед экзаменами передаётся воздушно-капельным путём, из-за чего в квартире вечно висит напряжение. Заваренная ромашка не помогает нисколько, как и печенье с какао, купленное специально для успокоения души. За окном самое начало июня, и до начала сессии время ещё есть, Антон и не глупый ведь, сдаст точно, неважно, насколько хорошо. Но он заранее так трясётся, что иногда приходится укрывать его шерстяным одеялом и притаскивать резиновую грелку под ноги на целую ночь. Арсений всерьёз переживает, что тот подцепил где-то болезнь, но от его предположений слабо отмахиваются, списывая всё на нервы. Смотреть на суматошно бегающие по строчкам очередного учебника зелёные глаза с каждым днём всё более стыдно, и Попов уже не вполне себе уверен, что выдержит такой режим дня положенный месяц. Он чувствует себя невероятно виноватым, потому что под диваном, там же, где беспорядочно валяются конспекты щедрых соседей Антона, лежат в стопочку книги Арсения. Обещание, данное в начале года, Антон исполняет с блеском: читает в каждом перерыве, перед сном, на особо нудных лекциях, во время студенческих собраний. Он почти любовно загибает уголок за уголком, как и обещал, выделяя самые скучные страницы, и иногда даже подчёркивает странные, слишком закрученные, предложения карандашом. Тратя на это почти всё свободное время, он выглядит так, будто занимается делом, важность которого пересилить может только спасение мира. Его ловят с книгами преподаватели, ругаясь на такое безразличие к учёбе, и Антон рассказывает однажды, что даже ведут к декану с намерением пригрозить выговором на этот счёт. Антон читать не любит. Он так и говорит, отдавая каждую прочитанную книгу с сотнями загнутых уголочков, а потом с совершенно спокойным лицом забирает следующую. И в этом дурацком стремлении ответить за вылетевшие случайно слова, доказать правоту, обосновать каждое сказанное «скучно» Попов находит своё восхищение. Он так заворожён Антоновой силой духа, едва проглядывающей в чём-то таком простом, как чтение неинтересных книг, что просто не понимает, как может испытывать что-то такое сильное относительно чего-то такого простого. Но каждый раз, когда на колючем диване Антон, почёсывая бок, хмурится, перечитывая одно и то же слово в дурацких конспектах, Арсений неловко опускает взгляд. Он думает о том, что если бы кое-кто не тратил учебное время на бесполезные книжки и не ругался из-за этого с социологом, то переживал бы не так сильно. К слову, убеждение в том, что книжки Германа Коренского действительно бесполезные, приходит примерно в тот же момент, когда Антон впервые кусает ногти, пялясь в раскрытый на обеденном столе учебник. Смешно, потому что несмотря на целый раздел, посвященный тому, что каждый человек в мире лично ответственен за свои выборы и поступки, а решения должны приниматься исключительно в отношении себя и своей жизни, Арсений всё равно корит себя за дурацкие слова, вылетевшие из него перед началом учебного года и побудившие Антона так сильно отвлечься от университета. Он никак не может принять то, что Антон – большой мальчик, у него нет зависимости и отклонений, заставляющих давиться обязанностями через силу. Доказательством тому висит отложенная последняя книга серии, которую за время подготовки к экзаменам даже не открывают ни разу. Антон всё понимает и ещё в начале года расставляет приоритеты. Он не считает, что волновался бы меньше, если бы добрая половина преподавательского состава за его беспечность не изливалась ядом, а лекции, так усердно читаемые в аудиториях, были не полностью прослушаны. Он чувствует груз ответственности, кусает губы, но даже не задумывается о том, чтобы спихнуть всё на книжки, которые читает из-за того, что действительно хочется. И дело тут не в том, что ему интересно их содержание – захватывает сам процесс, нравится заламывать треугольнички ровно до места начала текста, закатывать глаза, зевать, а потом, в моменты особого вдохновения, цитировать Арсению нудные длинные предложения, в которые заложен слишком большой смысл. — Я не могу так больше, — устало заключает Антон, потирая веки сразу всеми пальцами. Арсений отвечает ему обеспокоенным взглядом и тычет прямо под нос парочку уже подтаивающих конфет без обёртки. Лето плюсовыми температурами беспощадно пачкает руки плавящимся шоколадом, но уже через пару секунд на них остаётся только тёмно-коричневый след, который легко слизывается и исчезает, не оставляя после себя видимых улик. Сладко причмокивая тягучими конфетами, Антон чуть веселеет и приободряется, но раскрытая тетрадь, забившаяся под бедро, всю радость тут же осаживает. — Конечно, не можешь, — решается всё-таки вслух озвучить свои беспокойства Попов, — ты же дырявишь взглядом записи уже целую неделю, ни на что не отвлекаясь. У вас так, наверное, даже староста не зазубривает ничего. И, знаешь, я даже был бы в эйфории от твоей тяги к знаниям в любой другой ситуации, но постоянная паника и тревожность меня сильно смущают, — он действительно обеспокоенно смотрит на Антона, усаживаясь рядом с ним, но не слишком близко, чтобы не было совсем жарко, — я волнуюсь за тебя, пока ты волнуешься из-за сессии. Выражение лица Антона смягчается моментально. Он откидывает тетрадь куда-то на пол и тянется к руке Арсения, чтобы сплести с ним пальцы. Только чувствуя тёплую, немного липкую из-за недавнего соседства с шоколадом ладонь, он начинает по-настоящему сиять облегчением, и бабочки в этом моменте фейерверком взрываются где-то даже не в животе, а сразу в горле, не выдерживая. — Правда волнуешься? — в голосе столько надежды, словно на заданный вопрос существует больше одного ответа, и так и хочется поёрничать, играя на нервишках, но чтобы на нечто подобное хватило сил, придётся попросить такого волнительного Антона отвернуться, а потом продать душу дьяволу. — Правда волнуюсь. Трогательный поцелуй в лоб отзывается мелкой пульсацией, и Антон чуть не растекается по дивану, сдерживая себя изо всех сил. Тревожность чуть спадает, и Арсений выдыхает немного, хоть и знает, что скоро она накатит на этого мальчика с новой силой. Факт того, что он, пусть и ненадолго, но может избавить кого-то от негативных эмоций, греет изнутри. Они сидят рядом, скрепив потные и теперь уже обе липкие ладони, молчат и пытаются услышать стук сердца рядом, потому что оно, в разрез с описаниями в дамских романах, не выпрыгивает из груди ни у одного, а только размеренно и спокойно бьётся, разгоняя горячую кровь по организму. И в ситуации, подобной этой, такой романтичной, красивой, семейной даже, хочется убедиться, что такая реакция нормальная, что мир не должен мигать при каждом соприкосновении рук. Но сердце надёжно скрыто за грудной клеткой, и, если не прислоняться совсем вплотную, его услышать нельзя. Поэтому влюблённые, слишком внимательно слушающие тишину, безмолвно и единогласно решают, что любая реакция друг на друга в их случае правильная, будь то бешеный пульс, мерное дыхание или щемящая в груди нежность. — Арс, — зовёт Антон осторожно, заглядывает прямо в глаза, — а поехали за город? Брови удивленно ползут вверх, но надолго там не задерживаются. Всё ещё чувствующий вину Арсений, быстро сориентировавшись, улыбается, сверкая голубыми глазами, и смотрит на Антона с теплотой. — Поехали, — соглашается он, — только куда конкретно? Антон беспечно пожимает плечами, пиная тетрадку в ногах с глаз долой, и какое-то время молчит, наверное, прикидывая в голове варианты. — Не знаю, честно, просто поехали. У тебя же машина, придумаем что-нибудь. Возьмём еды, тушенки какой-нибудь, петушков сахарных или что там берут с собой в походы? Просто сядем и поедем, на пару дней всего. Найдём место посимпатичнее, остановимся там и просто… отдохнём. Я очень хочу отдохнуть где-нибудь с тобой. Не просто здесь на кровати поваляться, а прям, знаешь, вдохнуть чистый воздух и под открытым небом заснуть. И они действительно находят место. Сразу после того, как сердце Арсения перестаёт взрываться нежностью и он, кое-как сформулировав, выдыхает короткое «хорошо», они складывают все учебные пособия на комод, выискивают покрывало, спички, вилки с тарелками, на всякий случай, и уходят в ближайший магазин. Оттуда Антон вытягивает непортящихся продуктов в авоське, а Арсений пару карамельных леденцов. Они выпивают по стакану газировки из автомата перед отъездом и выезжают на крутой арсеньевской «Победе» навстречу своим первым приключениям. В дорогу Антон берёт ту самую, так и не дочитанную книжку из серии, и когда Попов замечает это, выезжая, наконец, из города, они почти ругаются впервые. — Зачем ты её взял? — насупивается он, перехватывая руль покрепче. — Читать. Повернуть голову Арсений не решается, продолжая следить за дорогой, но в интонации не замечает ничего необычного, как будто Антон и правда берёт книгу, чтобы читать. — Ты же хотел отдохнуть, — он продолжает напирать, негодуя. Вина за то, что Антон и отдых себе его дурацкой философией испортит, гнетёт заранее, — ты не обязан их все читать, Антон. Это же был глупый всплеск эмоций. Они правда скучные. Реакции на тираду не следует никакой, слышно только, как перелистывается страница и колёса спотыкаются о камни на дороге. — Антон! — настойчиво привлекает внимание Арсений, но взамен снова не добивается ничего, — я не хочу, чтобы ты потом выглядел ещё более загнанным, когда вернёшься и поймёшь, что опять потратил время на ерунду. Попытки достучаться до юного, ничего не осознающего мозга, Арсений не прекращает. Он честно думает, что знает всё лучше всех, в том числе и Антона. Он старше, он опытнее, он точно понимает, что вся эта ерунда с чтением – просто юношеский максимализм. Вот только Антон другого мнения на этот счёт, и его личная точка зрения внезапно сильно поражает Попова. Спустя ещё одну весомую реплику о том, что доказывать что-то миру во вред себе – глупо, Антон захлопывает книжку, откладывая её на колени, и разворачивается к водителю, смотря на него с тем самым снисходительным выражением, которое Арсению даже видеть не надо, чтобы распознать. — Я читаю, потому что хочу читать, Арс. Он говорит медленно, чуть ли не по слогам, словно разжёвывает что-то маленькому ребёнку, и Арсений возмущён до глубины души, потому что ребёнок в этой машине только один, и это явно не наделённый вечной жизнью мужчина у руля. Антон, замечая, что слова его не возымели эффекта, трёт переносицу устало, и в который раз за всё время их знакомства собирается объяснять очевидное человеку рядом с собой. — Мне нравятся твои скучные книжки, — он мягко улыбается, и Арсений не справляется с желанием кинуть на него мимолётный взгляд, чтобы в этом убедиться, — да, они такие же сухие и пресные, как листья в ноябре, но тут, — он стучит ладонью по книге на коленях, — тут ты, Арс… Тут твои слова, твои размышления, твои бесполезные синонимы, которые суть в корне меняют, обороты, превращающие предложения в лабиринты, мудрёные слова. Да, ты слишком перестарался, когда писал всё это, но это писал ты, понимаешь? Арсений не понимает. Не понимает, почему слова Антона жаром отдают в кожу, несмотря на опущенное окно, почему он смущается его искренности, почему, в отличие от всех, кто присутствовал в жизни Попова до него, он один корчит это дурацкое выражение «какой же ты глупенький, Арс…». Не понимает, почему ему разжёвывают и раскладывают по полочкам очевидные вещи и почему терпят замашки человека, оказавшегося не таким уж идеальным, каким казался сам себе долгие века. Машина останавливается у обочины, рядом с каким-то лиманом, едва скрытым за камышом, и Арсений, теперь без опаски, оборачивается к занятому справа сидению. Мягкая улыбка не сходит с лица Антона, и он уверенно смотрит в голубые глаза, чтобы найти в них понимание. Попов кричит ему, что всё осознал, даже больше – прочувствовал. Он хочет потянуться ближе, чтобы коснуться чудесной улыбки губами, но Антон, находя в глазах Арсения то, что и хотел, резко отворачивается к окну, разглядывая пейзаж. За окном ничего необычного: машина стоит на небольшом холмике у дороги, внизу блестит вода, зеленеет полянка, окаймлённая высоким рогозом, и едва слышно, как перебивают друг друга лягушки. Типичное место для рыбалки, и следы от лодки видно с их ракурса, но Антон весь как-то приподнимается, обхватывая книгу двумя руками. — Останемся? Его глаза сверкают невероятным восторгом, и сам он светится, замечая в довольно скромном виде за окном не меньше, чем магию, Арсению, кажется, недоступную. И этому его взгляду отказать нельзя — грех, поэтому Попов сворачивает на полянку, устраивая машину у самого края бьющихся за территорию рогоза и камыша, а потом они вместе с Антоном выбираются наружу, вдыхая запах свежести над водой полной грудью. Им хорошо, когда ветер, чуть покачивая высокую траву, обдувает босые ноги. Антон разувается первым, чтобы удобнее разлечься на расстеленное покрывало. Он, несколько минут ёрзая по нему всем телом, комкая и поправляя, в итоге укладывается на живот, приспосабливая книгу перед собой на траве. Длины ткани на его рост хватает едва, поэтому он жертвует удобствами бумаги и периодически смахивает со страниц муравьишек или услужливо подкинутые ветром травинки. Арсений за этой невероятно умилительной картиной наблюдает со стороны машины. Он вытаскивает вещи, которые могут пригодиться им в ближайшее время, такие как питьевая вода, старая подушка, всегда валяющаяся зачем-то в багажнике, и кулёк семечек, которые им всучивает продавщица продуктового. Поездка выходит спонтанная, незапланированная, поэтому под рукой нет ни удочки для рыбалки, ни переносного мангала, ни даже простых игральных карт… Ничего, что помогло бы с досугом, кроме них самих и книги Арсения, оккупированной самым преданным и вместе с тем предающим её читателем. Шорты, заканчивающиеся чуть ниже колена, Арсений подворачивает сильнее, почти до середины бедра, и, немного подумав, уверенной походкой движется к воде, от которой тянет прохладой. Лето делится липким потом на шее и под мышками, а ещё греет водоёмы с космической скоростью, поэтому Попов не думает особо, оставляя обувь у края и ступая вперёд. Пальцы тут же тонут в грязи, неприятно ощущаясь теперь балластом, а в пятку упирается колючая палка. Лиманчик, раскидывающийся перед лицом, не то, чтобы очень большой, хотя немного левее заметен узкий перешеек, ведущий в другую его часть, попросторнее. Плавать в грязном водоёме, обсыпанном по поверхности листьями, мёртвыми мошками и кое-где у берега мхом, Арсений не собирается и Антона точно не пустит, если тот сорвётся, но стоять вот так, окуная ступни в приятно обхватывающие их жидкие объятия, ему нравится определённо. Даже грязь, втирающаяся под ногти, не смущает. Лежащий всё на том же месте Антон, о воде не думает и отдалённо. Он, расслабленно уперевшись левой рукой в колючую траву, ощутимую даже под покрывалом, сосредоточенно выводит огрызком от карандаша что-то очень важное в арсеньевской книге. Попов ухмыляется, замечая это, и по опыту предполагает, что тот в очередной раз увидел грузное предложение, смысл которого при достижении точки теряется без права подачи в розыск. Он шлёпает мокрыми ногами, пачкая вместе с тем траву, и падает коленями на покрывало. До этого увлечённый чем-то Антон полностью замирает, то ли ожидая чего-то, то ли раздумывая, а потом говорит командным, чётким голосом: — Тело на плед, но ноги на траву. Он выдерживает секунду со строгим лицом и снова возвращается к книжке, а у Арсения всё внутри дёргается и пульсирует от простого осознания: Антон на него не смотрел даже, но всё равно видел. Всё видел: и как он смотрел вдаль, намочив щиколотки; как, умостив руки на бёдрах, вдыхал влажный воздух; испачкался в грязи; собрался было осквернить этой самой грязью их хоть и старенькое, но всё же чистое одеяло. У Арсения внутри – горячей патокой льётся осознание. Он, опираясь на локти и колени, мягко приземляется перпендикулярно к Антону, тычется лбом ему в плечо и, улыбаясь широкой улыбкой, елозит ступнями, оставшимися за пределами покрывала. Хочется быть много ближе, чем есть, но негласное обещание не пачкать ткань не даёт поменять положение. Тепло чужой кожи греет лицо и посылает по телу вибрации, Арсений вполне серьёзно предполагает, что у них через чакры происходит обмен энергией, о котором долго разглагольствовали ему монахи несколько веков назад. Насладившись этим вдоволь, Попов нехотя, очень лениво и медленно поворачивает голову, чтобы рассмотреть, наконец, заметки Антона относительно его книги, но вместо этого натыкается на растянутое по всей странице изображение жука. Его брови ползут вверх, когда он различает упитанное брюшко, внутри которого слова «сила», «погружение» и «свет» смотрятся нелепыми рифмами к чьему-нибудь гимну. У жука, кажется, майского, длинные лапки с кольцами у основания, усики, игриво завитые прямо поперёк весьма нелестных прилагательных и перечеркивающие их, и ещё глазки. Смешные, закрашенные, полукругами, обозначенные на самом краешке головки. Изображение совсем не реалистичное, но смешное, и понятно становится теперь, из-за чего Антон так давит лыбу с того самого момента, как дотрагивается до бумаги огрызком карандаша. Но Арсению не смешно, он видит в этом нарисованном создании своего главного врага и конкурента, и для многих в мире «ревность» к нарисованному жуку – вполне себе причина для посещения доктора, но для Попова такие заскоки в порядке вещей, чего только его привычка скатывать всё в каламбуры стоит. — Антон! — восклицает он громко, почти истерично. В этом обращении невысказанное «Ты серьёзно нарисовал жука в моей книге, прямо поперёк текста? Почему жука? И из-за этого мы до сих пор не обнимаемся, глядя в небо?». У Антона, видимо, открываются способности к телепатии, потому что он, повернув голову чуть в бок, сталкивается с беснующимся взглядом Попова и насмешливо улыбается ему. — Красивый, да? В аргумент к ответу «да» жук светится на облитые солнцем страницы и, Арсений почти уверен в этом, потирает лапки. Такой глупый жирный жук. — Зачем? — бухтит Попов обижено, — мог бы хоть на обложке нарисовать. Испорченная страница не сильно волнует его на самом деле, но внутри снова играет то самое чувство, какое возникает впервые, когда Антон в первый раз выдаёт своё судьбоносное «скучно» – и в этот момент вещи, которые до этого воспринимаются обычными и ничего не значащими, теперь становятся самыми главными в жизни, потому что и книга, и её содержание должны нравиться Антону. Зачем? Потому что так надо. — Скучно, — в который раз твердит Антон, откладывая карандаш, и вразрез со своими словами утыкается взглядом в соседствующую с нарисованным жуком страничку, — я суть этой главы ещё двенадцать абзацев назад понял, а эта страница – лишняя. Попов толкает его руку, из-за чего Антон качается забавно, будто вот-вот упадёт. Он расслаблен, впервые, наверное, за последнюю неделю по-настоящему отпускает волнение и не думает о плохом. — Не дуйся, — примирительно выдыхает он, укладывая ладонь на Арсеньеву щёку. Пальцы у него тёплые и длинные, не трогают, а словно укрывают. Он вообще весь укутывает своей нежностью иногда, чем знатно сбивает с толку Попова, у которого это никак не вяжется с его прекрасным образом чудного и непосредственного парнишки. Арсений ластится под его руку и поджимает пальцы на ногах, чувствуя, как отпадает частями засохшая корочка грязи. Они не на берегу моря, не в центре сада, раскинутого перед величественным замком, даже не на крыше высокого дома, с которой открывается красивый вид, но тут, с Антоном под боком, с его ладонью на щеке, Арсению так хорошо, что дай выбор, и он поменяет все свои свидания из прошлых жизней и будущих на это самое мгновение. — Зато с тобой мне никогда не скучно,— добавляет Антон в заключение своего примирительного действа и касается губами щеки. Арсений дёргается, подставляясь под целомудренный поцелуй, и весь приободряется. Он кладёт свою ладонь поверх Антоновой и целует её куда-то в район запястья. — Сам себе противоречишь, — занудничает Арсений, потому что с этим человеком может позволить себе не пользоваться подсказками, полученными в прошлых жизнях, и быть собой, а сам он – зануда, — если во время чтения тебе скучно, а читаешь ты, когда со мной, учитывая ещё, что именно я написал эту книжку, — он бросает мимолётный взгляд на дурацкое чтиво, — так и вообще обманщик ты, Тоша. В ответ Арсений получает тот самый «Антоновский» взгляд и поцелуй, теперь не такой целомудренный, ещё и в губы.

***

Оканчивая институт, Антон переносит свои вещи в квартиру пониже, обмениваясь прощальными рукопожатиями с уже бывшими соседями. Парни ожидаемо игнорируют тот факт, что с ними он, начиная со второго курса, практически не жил, и всё равно слёзно обещают видеться после выпуска почаще – хорошие ребята. Илья на правах самого близкого из присутствующих на прощальной вечеринке помогает перетащить вещи. Хотя на самом деле просто использует это, как отговорку, чтобы заскочить на чай с вкуснейшим печеньем. Оказывается, что из вещей на старой квартире Антона осталась только пара рубашек, парадный костюм и гитара, обычно валяющаяся на пустой кровати, не занятой длинным телом её владельца. Илья для вида хватает последнюю за гриф, салютует Арсению и очень по-доброму улыбается ему, выражая не такое уж и нужное, но всё же приятное одобрение. Совместная жизнь у них особо не меняется, только Антон больше никогда не уходит поговорить с хозяйкой, прибраться в комнате, приготовить ужин, чтобы не нарушать очерёдность — он всегда дома, где его очень ждут, и это делает всё остальное немного неважным. Правда иногда Антон с выражением максимально печальным долго не сходит с балкона, выходящего на детскую площадку, и каждый раз в такой момент Арсению хочется собрать вещи и уехать. У него так болит за солнечного мальчика, которого он обнимает ночью, потому что у Попова есть опыт, и он знает точно: у Антона есть шанс. Шанс влюбиться так же сильно, как он влюблён сейчас, если не сильнее, воспитать собственных детей, состариться с кем-то, держа руки в сцепке… Антон всегда по возвращении в квартиру первым делом целует Попова в лоб, долго прикладываясь губами. Он отрицательно качает головой, словно отвечает сам себе на какие-то сложные вопросы, а потом идёт искать в их холодильнике молоко на замену горячему чаю. По нему видно, что он окрылён чувствами, даже когда он тихо ругается себе под нос или пихает руками во сне Арсения, чтобы тот подвинулся, Антон всё равно счастлив. И только этот факт даёт Попову право оставаться рядом, прикрывая свой выпячивающий эгоизм. Он уверен, что, как только наберется сил выбраться, уйти, оставить в прошлом лопоухого парнишу, всё встанет на свои места. Он готов к злости с его стороны, готов к тому, что расставание будет неимоверно болезненным, потому что они заигрались, но у него самого мысль об уходе вызывает мандраж. Это благородно – дать Антону возможность получить всё, чего он достоин. Но это невероятно тяжело, потому что тогда у Арсения чувств больше не останется – все уйдут следом за любовью. А в это время морщинок на сияющем лице Антона всё ещё не видно, поэтому шепча себе бредовое «Время ещё есть», Попов остаётся, обнимая крепче.

***

Дима, коллега с Антоновой работы, отлично жарит шашлыки, а у Ильи, к их большой удаче, свободна дача за городом. Собраться там на майские праздники было решено ещё в самом начале весны, но реализовать этот прекрасный план вышло только в середине лета. На импровизированном междусобойчике так получилось, что сам Антон знает абсолютно всех. Он чудесно проводит время, подмахивая Димке газетой, чтобы согнать сладко пахнущий дым; шутит с его женой, Катей, пытая её любимыми родственничными вопросами по типу «когда карапузики»; смеётся над историями Оксаны; и даже помогает Серёже, с которым его пару месяцев назад успели познакомить, разливает настойку по стеклянным стаканам. Солнце никого особо не тревожит, под огромным навесом во дворе даже немного прохладно, когда ветер колышет виноградную лозу на креплени. Антон бегает от одного человека к другому, стараясь разобщаться с каждым и каждому помочь. Он, такой милый и немного растрёпанный, наслаждается выходными в полной мере и ни на минуту не забывает о том, что приехал сюда не один, бросая иногда беспокойные, но, к его радости, беспричинные взгляды на Попова. Арсений вливается в компанию легко и беззаботно. Он, будучи знакомым только с её половиной, и то не слишком тесно, травит каламбуры за столом, обставленным салатами, и постоянно сталкивается глазами с Антоном, поясняя тем самым, что он в полном порядке. Личных разговоров между ними не происходит, но невербально они всё равно говорят друг другу всё, что хотят. — Есть ещё одна вишнёвая настойка и дедов самогон, — озвучивает Илья, выбираясь из дома. У него в руках, как он и сказал, две литровые бутылки разного цвета, а на лице замешательство, которое невероятно всех умиляет. — А на чём самогон? — спрашивает Стас, как раз выносящий позвякивающие красивые тарелки из дома. Катя и Оксана безразлично жмут плечами, сразу отдавая предпочтение коричневатой жидкости, Лера – жена Ильи, доливает себе и рядом сидящему шестнадцатилетнему брату Максиму компот. Последний на это обиженно хмурится, пытаясь намекнуть всем вокруг сидящим взрослым, что он голосует за самогон, ещё и себе в стакан желательно. Диме всё равно, потому что он слишком занят мясом, а Серёга не пьёт, поэтому предпочитает не высказываться. — Да чёрт его, то ли на курином помёте, то ли на коровьем навозе… — Илья растеряно пожимает плечами, оставляя оба напитка на столе. Максим, получив и обработав новую информацию, на самогон даже и не смотрит. — Он точно сам его гнал? — Оксана смотрит с плохо скрываемым осуждением, которое с радостью поддерживает Стас. — Реально, на коровьем обычно на продажу гонят, он у тебя… Как это по-модному? Бизьнесьмен? — Ага, и рэкетир, — абсолютно серьёзно отзывается Илюха, и в совокупности с выражением его лица, за годы сильно и густо обросшим, это звучит так, будто дед его прямо сейчас выйдет из калитки и раздаст каждому по удару за оскорбление своего детища. Все хмурятся, понимая, что с большей вероятностью рэкетом мог баловаться сам Илья, а он человек души добрейшей. — Хрыч он, а не рэкетир, — говорит Лера, в памяти которой образ ворчливого старика, постоянно хлебавшего спирт из своих же запасов, живее всех живых, и все почему-то смеются. Запах шашлыка уже щекочет нос, заставляя представить вкус поджаренной свинины, а где-то за забором глохнет мотор – вернулись ребята, поехавшие на рынок за овощами. — Что за шум, а драки нету? — бодро уточняет Паша, вываливая свеженькие помидоры в корыто с чистой водой. — Петра Васильевича поминаем, — шутит Максим, воруя и залпом выпивая стакан с настойкой у кого-то из взрослых. Подготовительный этап их посиделок близится к концу, остаётся всего пара штрихов в виде уложенных в миску овощей, шашлыка и ещё парочки притащенных из погреба бутылок. Арсений, в знак поддержки утонченных дам, выбирает в качестве увеселительного напитка вишнёвую настойку, а потом косится на Антона, растеряно пялящегося на заставленный стол. «Хочешь самогона, да?» — смотрит он прямо на него. Они не разговаривают, но Антон улыбается немного смущённо и кивает так, как будто и правда услышал. «Есть такое, надеюсь, что не помру», — отвечает он. Арсений только пожимает плечами, усмехаясь в свой стакан, и сразу после замечает, как его молчаливый собеседник тянется к бутылке с чуть мутным содержимым внутри. Надолго Антона не хватает. Он делает всего пару глотков, героически проглатывает всё, стараясь не дышать особо, и просяще смотрит Попову в глаза – зря, конечно, потому что он и так держит стакан с компотом наготове, специально, чтобы этот непутевый экспериментатор мог запить. Шум внутри компании с каждым выпитым стаканом только нарастает, парни расслабляются, разваливаясь на приставленной к столу лавке, и в какой-то момент Антон понимает, что едва помещается на ней. Он встаёт, извиняясь за то, что задел стол коленом, и идёт в дом, чтобы пару минут послушать тишину. Внутри голоса всё ещё слышно отчётливо, но мозги расслабляются, смешивая отдельные фразы в общий гул. Антон двигается прямо, в надежде отыскать диван или хотя бы кресло, развалиться на нём и какое-то время просто полежать с прикрытыми глазами, но вокруг него обстановка довольно пустая: шифоньер на всю стену, стол и несколько зеркал. — Дядя Антон? А мясо уже пожарили? — в коридоре появляется семилетний Егор, которого оставили вместе с сестрой играть в игрушки в большой спальне. Детей на общую гулянку не зовут, конечно, но мясом обещают покормить, поэтому дядя Антон, не в силах лишать кого-то его законной трапезы, легонько приподнимает уголки губ, уверенно кивая. — Давно уже, — добавляет он, а потом решает задать мальчишке встречный вопрос, — Егор, а где поваляться можно? Твои родители вообще спят, или вы как вампиры? Он смеется, ещё раз осматривая комнату на наличие мягких горизонтальных поверхностей, но, упираясь взглядом в ничего не понимающего Егора, замолкает. — Там есть качеля, — мальчик тычет пальчиком в дверь заднего двора и убегает вглубь дома, собираясь, наверное, звать сестру. Видимо, показывать спальню, которую выделили им лично, он не собирается, поэтому Антон, не споря, идёт искать уличную «качелю». Арсений в это время как раз допивает второй стакан настойки. Дима – не тот, который очкастый парень, жаривший мясо, а тот, который какой-то другой – предлагает тост за любовь вездесущую, и Попов запинается, натыкаясь на пустой стакан и отсутствие Антона рядом. Он видел, конечно, что тот уходил в дом – компания у них довольно шумная, ему и самому тяжеловато становится переваривать информацию, но как-то только теперь Арсений задумывается о том, что Антона не хватает за столом безумно. — Мы хотим шашлык! — кричит вылетающий из дома, как ракета, мальчик и дёргает за рукав Илью, — папа, дядя Антон сказал, что мясо уже давно готово. Отец смотрит на него чуть виновато, потом переводит взгляд на дочь, неуверенно мнущуюся в дверях, и сразу встаёт, подхватывая свою собственную тарелку, чтобы наполнить её свининой. — А где дядя Антон? — осторожно интересуется Попов, очаровательно улыбаясь. — Качелю ищет. Где в доме можно найти качелю, Арсений, естественно, не представляет, но он поднимается, привлекая всеобщее внимание, и с надеждой уходит в дом: не пропал же Антон, в самом деле, значит, найдётся. Выдаёт его в итоге приоткрытая задняя дверь и почти неслышный бубнёж, исходящий оттуда. Арсений замирает прямо в проёме, едва сдерживаясь, чтобы не раскрыть рот. Качеля, самая настоящая, спокойно стоит немного левее. Она не движется, своей массивной конструкцией стараясь противостоять порывам ветра, но суть, на самом деле, далеко не в стойкости качели. Прямо перед ним, напротив двери, на коленях перед маленькой клумбой Антон нюхает лиловые цветочки, собранные по десяткам в красивые соцветия. Он вдыхает приятный аромат, выглядя при этом каким-то совершенно сказочным, а потом резко встаёт, срывая пару стебельков так, чтобы хозяева этого не заметили, если вдруг их палисадник на заднем дворе им важен. — Это тебе, — говорит он, протягивая букетик Попову, и теория о том, что тот остался незамеченным, рассыпается в пух и прах. Арсений мнётся какое-то время, а потом заливисто хохочет, едва не складываясь пополам. — А то, что ты даришь мне валериану, это намёк? Антон непонимающе косится на цветы в своей ладони и смеётся следом, сверкая при этом ярче солнца над их головами. — Серьёзно, это валерьянка? — неверяще переспрашивает он, разглядывая красивые цветы тщательнее. — Именно. Маленький букет перемещается в руки Арсения, и он тоже вдыхает её душистый аромат, расслабляясь в плечах и немного в мыслях. — А я-то гадал, почему ты такой спокойный тут сидел. Попов опускает руку, заставляя тонкие стебельки опасно покачиваться и грозиться вот-вот поломаться, но натыкается на смотрящий в самую душу взгляд Антона. — Я спокойный не из-за цветов, — говорит он, даже не улыбаясь, но глаза его сияют так, что это и не нужно совсем, — а потому что ты рядом. У Арсения с сердцем явно что-то не так, потому что он не чувствует его совершенно. Как будто кто-то остановил его, сильно сжав, и не даёт даже пискнуть в просьбе о помощи. Внутри всё переворачивает нежность, которой так много, что страшно захлебнуться в ней. — Обманщик, — шутит он, надеясь на то, что Антон перестанет делать это серьёзно-счастливое выражение, но это не работает, потому что тот, всё так же прямо смотря на него, добавляет: — Я люблю тебя. И вот теперь сердце Арсения точно пытается спародировать пулемёт как минимум. Дыхание сбивается, зрачки расширяются, затемняя голубую радужку глаза, а сам Попов не может не зацепиться за мысль: «Он тоже его любит». Это чувство появляется, вернее, осознаётся, только сейчас, с букетом валерианы в руках, но оно такое чёткое, верное, обдуманное, что кажется, будто жило в Арсении всю жизнь. Это, наверное, так и было: любовь к Антону жила в нём в каждом столетии прежде и ждала того самого человека. Это всё объясняло: именно поэтому он так и не смог отдать своё сердце кому-то другому; поэтому Антон особенный в его глазах; поэтому так хорошо и счастливо. Внутри кипит и взрывается вулкан, заставляя проморгаться и зажмуриться, сдерживая слёзы. Ресницы, впитывающие едва проступившую влагу, дрожат, как и сам Арсений, но в его голове абсолютно нет других вариантов ответа, кроме как: — Я тоже. Я очень тебя люблю. Антон сияет теперь уже ярче целых десяти солнц, и они будто оба падают в один большой котёл эйфории, потому что могут только молчать, невероятно глупо улыбаясь друг другу, и вдыхать успокаивающий запах цветов.

***

Они никогда не скрываются, потому что смысла в этом нет: Антон выжигает своим счастьем всё плохое на метры и постоянно смеется своим обычным смехом, отдающим уколами в самое сердце Попова. Их бьют иногда, ломая рёбра, их осуждают, на них косятся, проходя мимо. Смотрят не всегда с негативом, потому что чаще не понимают, не вдумываются, не придают значения им двоим, концентрируясь на собственных делах – видят обычных мужчин, которые почему-то озаряют собой улицу и смотрят на мир с огромной любовью. Между Антоном и Арсением никогда не звучит глупых бессмысленных фраз, но когда они впервые признаются друг другу в любви, это кажется настолько честным и замечательным, что потом остановиться становится невозможно. — Я люблю тебя, — говорит Антон, обнимая со спины. — Я тоже, — отвечает Арсений, прижимаясь ближе. Родителям Антон представляет Арсения просто по имени, добавляет немного позже, наедине с мамой, что он его самый близкий человек, а потом за столом снова говорит, что любит. Дедушка единственный не замечает ничего особенного в их постоянных переглядках и касаниях, остальная семья всё сразу понимает. Но вслух никто ничего не говорит. — Люблю тебя, — улыбается Антон, принимая заполненную салатом тарелку. — Не больше, чем я тебя, — отвечает Арсений, жалея, что не положил ему порцию побольше, потому что этот парень заслуживает все салаты планеты. Им хорошо вместе. Они любят друг друга. Они счастливы. И когда Арсений в один из бесконечно счастливых дней наконец понимает это, он приходит в ужас. Сидя на крыше дома с чашкой ромашкового чая наперевес, он отчаянно вылавливает в памяти тот момент, когда перестал контролировать происходящее. Всё не так, как было веками до этого. По-другому. По-настоящему. У Арсения руки трясутся от осознания того, что он не просто позволяет любить, а любит сам. Что они оба это делают. В голове сломанная, разбитая кувалдой сирена пищит назидательно и обижено о том, что он уже давно всё это знает, просто не хочет признавать, и Арсений с ней согласен полностью, потому что прямо сейчас не хочет тоже. У него в мечтах прожить с Антоном сотню жизней, бок о бок идти по сложному пути и чувствовать энергию, которой душа наполняется от одной только солнечной улыбки. У Антона смех – необычный, голос – волшебный, внешность – особенная. Он, сотканный из добра и света, полностью срастается с Арсением душой и уже никогда не планирует разделяться. Попов в последнее время думает о смерти чаще, чем дышит, потому что ему хочется умереть вместе с Антоном. За семь лет с ним он чувствует в сотни раз больше, чем за века с остальными, и разумом понимает, что рано или поздно придётся уйти, оставляя свою единственную отраду. Но он постоянно оттягивает, прося судьбу дать ему «ещё немного поплескаться в чудесной фантазии», и в итоге ни в чём, кроме зелёных глаз, не остаётся смысла. Раньше было тяжело: оставлять людей, самолично завершая красивые истории, переживать боль разрывов, думать о ком-то, не имея рядом с собой. Раньше было нестерпимо сложно отпускать любимых, но теперь… Отпустить Антона не больно – душеразрушительно. Если он только попробует – порежется и сдохнет, задохнётся, откинется, жаль только, что только внутри, не снаружи. Отпустить невозможно, но Арсений так любит его, что готов пожертвовать всем. Он не знает, для кого делает это больше: для Антона, у которого ещё есть шанс на долго и счастливо с кем-то, кто будет потом ждать его на небесах, или для себя, у которого потом, после того, как этого ангела заберут обратно на законное место, не останется сил на существование. Но, тем не менее, Арсений решает, что уйти придётся. Это разрушает его, делает уязвимым ко всему на свете и оседает копотью на внутренних стенках сосудов, загрязняя кровь. Он оттягивает время, как может, всё дольше и дольше, сильнее и сильнее цепляясь за пресловутое «ещё пять минуточек», и целует Антона ещё на протяжении двух лет. Каждый поцелуй – как последний, каждый вздох – в радость о том, что ещё может дышать, каждый взгляд глаза в глаза – как напоминание о том, что этот парень достоин мира, любви, счастья. И, Боже, как Арсений счастлив, что именно он послан дать это счастье и любовь ему. Кровью обливается не только сердце, но и глаза, нос, руки. Каждая клеточка отторгает приближающийся крах, смерть дышит в затылок, а Арсений пишет в начале и конце своих книг, на обложках, рукописное посвящение Антону – признание, а потом заседает на долгие месяцы за написанием самой нетривиальной, весёлой, взбалмошной истории на свете, чтобы Антону и дальше «не было с ним скучно никогда». Даже после того, как Арс навсегда сгинет во мраке, зажигая этим свет в Антоне ещё ярче. Он пишет дамский роман о несгораемой и непобедимой любви и, будучи уверенным, что под псевдонимом Германа Коренского, который славится глубиной и философией, такую историю в издательстве не примут, выпускает книгу под именем Антона. Посвящает её тоже ему. И единственный тираж из пары тысяч копий рассылает бесплатно в разные уголки страны, чтобы люди тоже поняли: история — это не просто любовный рассказ, это его крик о том, что он чувствует и будет чувствовать вечно.

***

Арсений знает, что рассказывать о своей тайне нельзя, что это только усложнит всё и сделает в разы тяжелее. Но он так бесконечно любит Антона, что не может не оставить ему ниточку, ведущую к прощению. Он оставляет и себе путь отхода, сыпет хлебные крошки, чтобы вернуться по ним, если станет совсем уж погано, и помечает у себя на лёгких карту, которая приведёт обратно, если сердечный маяк подведёт. Дни их совместной жизни проходят вполне обычно: Антон уходит рано утром, целуя Арсения куда-то в щёку, потом они созваниваются ровно в полдень по рабочему телефону, а вечером собираются за столом на кухне, чтобы Антон мог поцедить чай до момента, пока тот не остынет, и выпить залпом остатки сыворотки в холодильнике. Они не рвутся познавать страны, потому что Арсений видел их и так, а Антону оно и не нужно как-то; они не выдумывают новые занятия, потому что их всё устраивает в старых; и даже Ога больше нет, чтобы вносить какие-то свои коррективы. Но несмотря на это, им никогда не скучно. Им – всегда хорошо, сумасшедше, радостно. Им – дом. Им – свет. Им – мир. А все, кто этого не замечают, должно быть, невероятные слепцы. Или провидцы… Потому что с каждым днём их крошечная катастрофа разрастается всё больше, и у Антона под ложечкой сосёт от плохого предчувствия. Поэтому он слишком старается, ухватывая в два раза больше поцелуев, чтобы надышаться ими, трогая крепче, жёстче, чтобы впитать в себя, говорит без умолку, чтобы голос отпечатался в сознании навечно. Но всё равно не помогает, потому что этот его отчаянный крик разбивается о прозрачную стену уверенности Попова: он умный, он точно знает, что рано или поздно у Антона всё будет хорошо, ещё лучше. Они не ругаются, продолжают касаться друг друга не только руками, но и мыслями, и когда наступает «день икс», у Антона нет совершенно никаких идей, почему ему так сложно согласиться на разговор, которого очень хочет Арсений. Попов, вполне неожиданно меняя их планы по захвату кухни, тянет Антона в спальню, усаживая на кровать перед собой. Он, весь напряженный, чуть ссутуленный, нервно кусает нижнюю губу и беспорядочно водит ладонями по чужим коленям. Его волнение пропитывает стены, пачкает простынь, бьётся в закрытое окно, заполняя собой каждый угол. — Что случилось? — Антон и сам натягивается, как струна, удерживая мечущиеся ладони цепкой хваткой, и пытается заглянуть в голубые глаза. Тёмная макушка опускается ниже, и становится слышно, как Арсений тяжело сглатывает, настраиваясь на, очевидно, тяжёлый разговор. — Послушай, — начинает он слишком резко и видит, как мужчина перед ним немного дёргает плечами, — я не могу не сказать тебе, — он заметно смягчается, — только пообещай дослушать до конца. Последняя фраза вызывает тревогу, вылетает из головы тут же, но, за неимением других идей, возвращается на место. Антон ждёт самого худшего и, пусть это и немного жалко, даже раздумывает над тем, что это самое ужасное, на самом деле, может оказаться не настолько плохим. Однако ничего страшного Арсений не говорит, пусть слова и льются из него с черепашьей скоростью. Всё, что он произносит дальше, Антон принимает с удивительным спокойствием, следя за тем, как Арсений водит периодически по пересыхающим губам языком, и с каждым словом всё сильнее приободряется, пока в повествовании не появляется другая, теперь любовная, линия. Но Антон не ревнует, к своему удивлению, только не понимает: где все эти люди сейчас. Он всматривается в лицо напротив, иногда сжимает ладони Арсения, молчит и даже не кивает. Ему не нужно тренировать доверие, потому что то и без этого в планке гораздо выше, чем дом, в котором они живут, но ему нужно немного времени, чтобы переварить всё это. После трёх минут молчания Попов серьезно задумывается о том, что сделал что-то не так. Он не сомневается в том, что рассказать было необходимо, но его не отпускает вопрос: а не поторопился ли он или, может, подобрал неверные слова, момент? В комнате тишина, и это страшно, потому что обычно все, кто узнавал о ненормально долгой жизни Попова, просят подтверждения, пугаются, реагируют остро на подобные признания, хотя… Он не так часто раскрывает свою суть перед спутниками, так что в общих масштабах сложно судить. Но Антон точно превосходит каждого, кто слышал эту историю из первых уст, потому что вместо истерики, недоверия и удивления, он тихо, почти болезненно, спрашивает только: — От меня ты тоже уйдёшь? От него, такого маленького, беззащитного, разбитого щемит грудь, и Арсений честно-честно хочет закрутить головой, как мальчишка, и кричать «нет!», пока Вселенная не услышит или не почувствует. Но врать ангелу, такому светлому и чистому, невозможно. — Да, Антон, — он целует его так безнадёжно, безвыходно, жарко, как только может, — но ты единственный, с кем я бы желал остаться. Признание, сначала короткое, свободное, не такое уж и смелое, немного теряется, но с языка затем срывается ещё одно, и ещё, прерываемое только поцелуями: — Ты даже представить себе не можешь, как сильно я в тебя влюбился, как сильно полюбил. Антон, я так хочу всегда быть рядом, так хочу дарить тебе всё, что только буду иметь сам, так хочу тебя всегда, вместе с собой. Это зудит во мне, огнём горит. Слышишь? — он прикладывает руку Антона к груди, — сердце, Антон, оно разрывается от мысли, что скоро ему придётся покинуть меня, потому что, знай, как только я пропаду, я оставлю тебе своё сердце на хранение до скончания веков. Знай, что оно твоё ещё с самой первой встречи, полностью, безоговорочно. Я так люблю тебя, что ни одному поэту не описать, ни одному художнику не нарисовать, понимаешь? Заторможенно кивая, Антон улыбается такой разбитой и печальной улыбкой, что хочется вскрыться, но Попов держится из последних сил. — Я обещаю быть счастливым, когда ты уйдёшь, — Антон говорит так, будто и правда понимает необходимость расставания, но на самом деле не может понять ничего, — но ты тоже должен кое-что знать. Начало фразы Арсения чуть расслабляет, потому что счастье это именно то, чего он хочет для Антона, то, ради чего он идёт на каждый риск, на каждое драматичное решение. Попов ловит тишину, чтобы вслушаться в слова самой первой важности и не пропустить не единой интонации. — Я никогда не смогу быть счастливым полностью без тебя. Ты – моя большая и чистая любовь, и, что бы ни говорил, как бы не уверял, я точно знаю, что если не ты, то никто не сможет быть достойным моей жизни. А тебе я готов её отдать. — Я так хочу состариться с тобой, — шепчет он, прижимаясь грудью, вдавливая тело Антона в себя, сжимая кольцом руки. — Останься… — ещё тише просит дрожащий мужчина, — останься до самого конца, до края, до последнего вздоха. Пожалуйста. Останешься? Вопрос остаётся без ответа в этот раз не потому, что он риторический, а потому что ответ на него не устраивает ни задающего, ни отвечающего. Тишина, уже привычная обоим, угнетает, но вместе с тем дарит надежду, которая греет бабочек в животе, что никогда не успокаивают движения. Они оба трясутся не от холода, но от ощущений, и это невероятно тяжело, а ещё как-то слишком безнадёжно. Внутри Антона буря: ломается мир, рушатся стены, разрывается сердце.

***

Ещё какое-то незначительное время спустя – никчёмное, теряющееся, наполненное счастьем, смехом и любовью – Антон просыпается один. Он просто вскакивает на кровати в холодном поту, ощущая жжение в горле, и оглядывается в пустой квартире, с ужасом впериваясь в охладевшую простынь на месте рядом с собой. Проходит год, кажется, или чуть меньше с разговора о бессмертии Арсения, и за этот год они оба пытаются честно забыть о том, что рано или поздно им придётся расстаться. По крайней мере, Антон пытается – даже забывает. Арсений же, видимо, просто молчаливо ждёт, пока дыра в душе перестанет кровоточить хоть на минуту, и он сможет прижечь её на время, достаточное для ухода. Обиды нет. Злости тоже нет. Нет разочарования. Только тоска и боль, которые вешаются на шею тяжелым камнем и тянут вниз. На кухонном столе лежит свежеизданная книга под псевдонимом не Германа Коренского, а Антона Шастуна, и тёзка автора удивлён такому повороту, но слишком обескуражен, чтобы об этом подумать. Антон про новую книгу ничего не знает, но та, явно являясь последним подарком, вдруг оказывается самой важной вещью из всех, что есть в доме вообще. С собой Арсений не уносит ничего: оставляет свои многочисленные рубашки, пиджаки, жилетки; прибирает в отдельный ящик в ванной свои полотенца, чтобы те не мешались; переставляет шкатулку с «ценностями» ближе к окну, чтобы Антон мог легко заметить и выбросить её, если захочет. Он не трогает ничего, словно не сбегает из чужой жизни, а просто выглядывает за молоком, так любимым лопоухим улыбчивым пареньком, словно вот-вот вернётся. Но Антон косится на маленький чёрный футлярчик, в котором должна лежать старая монетка, подаренная им Попову ещё на далеком первом курсе, и ничего там не находит, окончательно убеждаясь: Арсений не придёт. Он проглатывает горькую желчь, подкатившую к горлу, моргает часто-часто, чтобы не расплакаться, и идёт прямиком на кухню, чтобы убрать разбросанные там солнышком книги в сторону и заварить чай. С того момента чай он пьёт постоянно.

***

Они оба помнят, но Арсений всё ещё не может поверить в то, что это правда и есть. Он скользит взглядом вниз, вытирая рукавом высыхающие с той же стремительностью, с какой появились, слёзы, и случайно, совершенно случайно, цепляется взглядом за книжную полку в дальнем конце коридора. И ему не надо рассматривать поближе, чтобы узнать экземпляры, стоящие там, потому что это те самые книги, внутри которых нарисован поперёк текста карандашом огромный майский жук. Те самые, уголки которых погнуты в интересных местах или вовсе оторваны – кажется, отметин больше, чем раньше. Это те самые книги, в конце которых его почерком написаны стихи без единой рифмы, про самую большую и всепоглощающую любовь. Это те самые, в которых нет ещё большой истории любви, но благодаря которым она появилась. — Странно, что книги скучные… — Антон прослеживает его взгляд и без ножа режет. — Потому что их автор настоящий псих, — заканчивает за него Попов. Они смотрят друг другу в глаза неприлично – лично – долго и ждут, пока чувство необъяснимого – объяснимого – тепла прекратит укутывать органы в шарфики. Но оно не прекращает, согревая их ещё сильнее, запутывая, обезоруживая, и в итоге всё, на что хватает сил, почему-то именно у Антона, это задать один единственный вопрос вместо сотен тех, что он хотел задать ему бесконечно долгое время: — Зайдёшь? Арсений всем своим естеством чувствует, что и не уходил никогда на самом деле. Антон понимает: всё-таки вернулся.