Тёмные времена

Джинни больше зла, чем расстроена, когда выбегает из Большого зала, отвергнутая кумиром, своим детским идолом. Однако предательские слёзы всё равно застилают глаза, и девочка почти не видит, куда бежит. Она спотыкается о старые камни замка, падает, подставляя ладошки, и, кажется, бьётся коленками. Она не чувствует. Жмурится от досады и неожиданности. Грудь сдавливают рыдания. Вокруг никого нет: студенты собираются компаниями в Большом зале пообедать со своими друзьями и вдоволь посплетничать. Но не Джинни! Джинни здесь, одна! В тёмном коридоре без окон и картин, освещаемом только настенными зачарованными свечами и блеском серебряных доспехов. Джинни хнычет, упираясь руками в пол и не думая о том, чтобы подняться. О, эта прекрасная кукла! Фарфоровое личико искажается настоящим мучением. Кто-то приближается к ней из темноты. Неспешно, надменно. Джинни поднимает заплаканные глаза. Её щёки опухли и побледнели. Рон жуёт сэндвич и холодно смотрит на свою сестру. Крошки хлеба падают на его и без того перепачканный алый свитер. У Джинни на ладошках алая кровь. Это больше не её любимый цвет. — Развеял твой принц глупые сказки? — сурово вопрошает Рон, хмурясь и протягивая свободную руку. Таким жестом даруют милость приговорённым. — Больно падать, лишившись крыльев? — На юношеских пальцах — пятна чернил и соуса. — Это твоя вина, — шипит девочка, отталкивая ладонь брата. — Фредди и Джо спокойно говорят с ним, когда им вздумается! Дело в тебе! — Он рыцарей собирает воевать за корону, а не за принцессу, бестолковая! Ему не друзья нужны — солдаты. — Рон снова протягивает ей руку, настойчиво, раздражённо. — Ну же, Джинни, идём! — Тогда я стану солдатом для него! — Сдурела?! — Мальчик хватает сестру под локоть и тянет вверх, помогая, наконец, подняться. — Выступишь против Ордена?! Против семьи! Джинни едва стоит на ногах. Её коленки кровоточат, и красные нити стремятся к земле, натягиваясь до предела. Ещё и ещё. Дзинь! Вага падает из ослабленных рук старого кукловода. Марионетка сломана. Девочка стирает слёзы. — Если потребуется, — говорит она упрямо. — Директор Дамблдор будет тобой недоволен, Джинни. Прекрати шутить. — О, так теперь мы говорим о твоём кумире? Что ж. Ухватись за что-нибудь покрепче, когда лишишься крыльев, Ронни. Падать — больно! Джиневра идёт ровно. Кровь на её обнажённых икрах, серых гольфах и зимних ботинках-берцах лежит тонкой сухой корочкой. Кожу тянет, и колени неприятно зудят. При каждом шаге край юбки задевает свежие раны. Холодный ветер обжигает. Джиневра прикусывает щёку и продолжает идти. Она станет солдатом, если это позволит ей быть надёжнее в глазах Гарри Поттера. В тот вечер Джинни впервые получает приглашение от директора Дамблдора. Старшекурсник с Рейвенкло подходит к ней в библиотеке и сообщает о желании директора видеть её перед ужином. Он также называет ей пароль для прохода. Джинни фыркает, стукнув ноготками по твёрдому переплёту фолианта по мелкопакостным заклинаниям. Она нисколько не удивлена предательством брата: разболтать о том, что не в силах контролировать, вполне в духе Рона. Люди, не имеющие власти, но жаждущие её, всегда начинают свой путь с того, чтобы угождать власть имеющим. Джинни кивает ворону. До самого отбоя она не покидает своего не слишком уж тайного убежища. Утром Рон Уизли просыпается подвешенным за ноги к высоченному потолочному своду Большого зала. Весь декабрь, вплоть до Рождества, Рон то и дело просыпается в неожиданных и порой самых неприятных местах: на крыльце замка, в старом, неиспользуемом девичьем туалете, на парящей лестнице и (он едва способен говорить от холода и страха, отчитываясь перед директором) на границе между школой и Запретным лесом. В его тарелке вдруг появляются личинки и мелкие пиявки вместо горячей ароматной яичницы с беконом, а в стакане с соком, приветливо шевеля длинными мохнатыми усиками, плавают толстенькие рыжие (какая ирония) тараканы. Джинни снова и снова получает настоятельные приглашения к директору Дамблдору, но всякий раз визит приходится отложить (совершенно ненамеренно, так совпало, честное слово) из-за плотного графика занятий, или незапланированной тренировки по квиддичу, или срочного отъезда в Хогсмид, или слишком увлекательной дискуссией с Луной, или ещё по какой причине, выдумать которую Джинни просто уже не хочет — надоело. Ей это надоело! Зато Рон с того дня навещает старика-директора всё чаще, встречи их длятся всё дольше, мальчик становится всё горделивее и снисходительнее по отношению к сокурсниками, к старшим братьям, к умалишённой сестрице. — Уверяю вас, директор Дамблдор, — вновь увещевает Рон, набивая рот сахарным печеньем и мармеладками в форме человеческих глаз, — Джинни одумается. — Гриффиндорец вытирает перепачканные губы рукавом белой школьной рубашки и смотрит на Альбуса Дамблдора преданным взглядом. — Она не так глупа, чтобы купиться на всякий вздор. Этот поттеровский фарс, который он устраивает в попытке убедить всех нас в возрождении Того-Самого, — разве не очередная нелепая в своей тупости шалость? Альбус Дамблдор прячет улыбку за чашкой ароматного горячего чая с мелиссой и кивает, побуждая Рона продолжать. — Мы оба с вами знаем. Да все знают! — Рон вскидывает руки и кривит губы в презрении. — Все, кого Поттер не успел заразить своим очевидным безумием. — Так вы, юноша, полагаете, что Гарри Поттер лжёт? — уточняет директор с мягкой, почти отеческой улыбкой, медленно опуская фарфоровую чашку на стол. — Вы можете сомневаться в этом, директор? — Рон фыркает. — Сказка о возрождении, какая прелесть! Именно то, что нужно, чтобы привлечь внимание к своей, без сомнений, важной персоне! — Он облизывает губы и отпивает из своей чашки, громко и смачно прихлюпывая и совершенно не задумываясь, что же он пьёт. — И Джиневра верит в истинность его слов? — Не знаю, что на уме у этой девчонки. Похоже, она просто спятила, — проворчал Рон, кладя в рот ириску и с наслаждением чавкая. — Поттер не подпускает её к себе, и это единственная надежда. Возможно, так она придёт в себя и будет достойной носить фамилию Уизли. Альбус Дамблдор задумчиво провёл ладонью по длинной седой бороде, внимательно наблюдая за мальчиком, жадно поглощающим сладости с директорского стола. — Но ведь Фред и Джордж неплохо общаются с Гарри? Рон скривился и, едва шевеля челюстью, скованной вязкой конфетой, проговорил: «Позор семьи». В канун Рождества Гарри Поттер примеряет на себя новые маски. Он усердно учится, его показатели на поле становятся значительно лучше, что позволяет команде Гриффиндора взять три матча к ряду, последний — всухую. Альбус Дамблдор с упоением и каким-то нездоровым вдохновением щедро начисляет любимым львятам баллы, сотни и сотни. Гарри Поттер лучезарно улыбается, тепло, с лёгким смущением благодарит директора и пожимает морщинистую старческую руку, умело скрывая отвращение и ненависть. Он не шалит, не срывает уроки, не попадается в коридорах подземелья после отбоя, не дерзит, не запугивает и ни слова не произносит о возвращении с того света Ужаса Магической Британии. Учителя и студенты наконец сбрасывают оковы оцепенения и страха, чувство свободы и мира наполняет силами и дарит румянец их измученным, осунувшимся за последнее время лицам. Альбус Дамблдор также позволяет себе вдохнуть морозный воздух полной грудью. Он убеждён, что Гарри Поттер, его маленький оберег, его непробиваемый щит, отныне повзрослел, пережил переходный возраст непокорности и бунтарства, и теперь всё позади. На радостях директор приглашает Золотого Мальчика к себе, в честь предстоящего праздника, и Гарри, без колебаний, соглашается. — Веди себя естественно, Северус, — наставляет Альбус, заваривая травы и цветы в стеклянном чайничке и расставляя на столе пиалки с угощением. — Это для его же блага, ты знаешь и сам. — Он вынимает и ставит на стол пару прозрачных крохотных флаконов с бесцветной жидкостью. — Мы обязаны убедиться, что разум Гарри чист и в нём не осталось отголосков былых фантазий. — Легилименция всё ещё гуманнее и законнее сыворотки, Альбус, — спокойно напоминает Снейп, с равнодушием наблюдая, как чашки наполняются душистым отваром, а затем в одну из трёх отправляются оба бутылка. — Не в нашем случае. — Альбус вздыхает, словно ему и в самом деле тяжело исполнять задуманное. «Это вынужденная мера», — повторяет он, но руки предательски дрожат. — У Гарри сильнейший магический барьер. Ума не приложу, кто его этому обучил. — Дар. Ты превосходный лжец, мой дорогой Северус. — Тем хуже. Ломать такие щиты — самоубийство или насилие. Вы так благородны, Альбус, чистейшей души человек. Гарри улыбается, поднося пылающую паром чашку к губам. Зелёные глаза неотрывно наблюдают за собеседником, упрямо, сдержанно, расчётливо. Кольцо на шее нещадно обжигает нежную кожу мальчишеской груди, предупреждая об опасности, но Гарри показательно делает глоток и скалится, смотрит, изучает, ждёт. Северус Снейп с подозрением щурится, не шелохнувшись и не проронив ни слова, пока длится спектакль маленького змея, затаившегося в шкурке очаровательного, лишь слегка запутавшегося ручного котёнка директора Дамблдора. Этот котёнок раздерёт вашу глотку и сожрёт внутренности. — Так что же, в таком случае, мой добрый мальчик, стало причиной этих гнусных сплетен, охвативших чумой школу? — Стыдно признаться, директор, — кротко шепчет Гарри, склонив голову в смущении (он прячет усмешку) и сцепив искусно подрагивающие пальцы вокруг чашки с чаем, — мне не хотелось беспокоить вас пустяками. Я полагал, эти сны несут знаки, но не знал, какие. — Не бойся, Гарри, ты можешь сказать мне. — Теперь, когда мои ночные кошмары отступили, я вновь вижу ясно. — Юноша поднимает лицо и изображает слабую, вымученную улыбку. — Должно быть, я переутомился. Мой разум сыграл со мной злую шутку. — Так бывает, — ласково отзывается Дамблдор, кивая и отпивая горячий чай. Гарри следует его примеру. Кольцо продолжает гореть. — У каждого из нас бывают тёмные времена. В такие моменты важно не забывать обращаться к свету. — Мне жаль, — сипло говорит, пуская по румяной щеке слезу, — что я заставил переживать вас и всех остальных, директор. — Не стоит, мой милый мальчик. Всё позади. Мы прошли это вместе. Мы победили. Всегда побеждаем. Всегда. Гарри Поттер буквально вываливается из душных покоев декана Слизерина. Ноги не слушаются, налитые свинцом, а в груди трещат угли и поленья, и вязкий, гадкий дым поднимается изнутри, не девая дышать и застилая взор. Ночью в подземельях Хогвартса холодно, особенно зимой, но Гарри не чувствует. Юноша приваливается плечом к ледяной стене, затем виском, лбом. Что угодно, лишь бы забыть, не знать, унять. Унять, унять эту боль. Он жмурится, скулит, впивается короткими ногтями в ладонь. Недостаточно. Он вонзает зубы в губу, кусая и терзая, ощущая на кончике языка солёный вкус собственной крови. Этого мало. Мордред всемогущий, как же этого мало! Он бьёт себя в живот, жалея, так отчаянно жалея, что вынул кинжал из мантии, бросил, оставил, расслабился, ходил безоружный! Дрожащей рукой поднимает волшебную палочку, звонко гудящую, наколившуюся жаром, отчётливо чувствующую состояние своего непутёвого мага. Прижимает к груди, к оголённой под расстёгнутой рубашкой коже. Размыкает окаменевшие губы, перепачканные кровью. — Кр-р… — В горле пересохло, голос охрип, и Гарри, с резущей болью сглотнув, пробует снова: — Кру… — Кру-гом! — резко командует раздражённый Долохов, появившийся за мальчишеской спиной. Гарри передёргивает, и, разлепив глаза, он устало оборачивается, окидывает Пожирателя пустым взглядом, выдыхает из последних сил: «Тони», — и падает на каменный пол. — Как ты вообще, блять, позволил ему выйти в таком состоянии? — шипит Антонин, укладывая уже далеко не тощее юношеское тело на диван у камина. Снейп поджимает губы, хмурится и молчит, сдержанно, бесчувственно кидает на Гарри диагностирующие чары. — Сука ты бездушная, Снейп. Если бы я не успел… — То ничего бы не изменилось. — Северус отходит, роется в широком шкафу. Позвякивают склянки. — Магия не позволила бы ему причинить вред самому себе. Антонин рычит и сдерживает порыв хорошенько отметелить надоедливого зельевара. Он опускается в кресло и трёт ладонями лицо. Снейп одим за другим вливает в Поттера разноцветные эликсиры. — Ты реально не в курсе, да? — уточняет Антонин, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Время — за полночь, Рождество, он в щепки пьян, ужасно зол и ничуть не спавший. — Вот тебе и положение в Ближнем круге, а? — Что ты мелешь? — Хреново, наверное. — Антонин закидывает ноги на кофейный столик и закуривает. — Все в курсе, а ты опять не при делах. Снейп рычит, откидывает пустые стекляшки и в мгновение оказывается над Долоховым, нависает, упираясь ладонями в спинку кресла и тяжело дыша. Его мутит, голова всё идёт кругом: от выпитого вина, от тяжёлого разговора с Поттером, от переживания за того же несуразного, маленького, отчаянного мальчишку, а ныне ещё — от едва ли сдерживаемой ярости! Долохов лишь насмешливо приподнимает уголки губ, дерзко глядит в озверевшее лицо напротив, выдыхает едкий, омерзительный дым. Воздух горчит и искрится. — В чём дело, Северус? — снисходительно смеётся он, поднося сигарету к губам. — Тайны, известные смертным, неподвластны великому и неподражаемому двойному шпиону? Не так безгранично к тебе доверие Тёмного Лорда, как ты полагал? — Тони откровенно веселится. — Какого это, а, Снейп? От хозяина к хозяину, кто бы приласкал? — Тебе прекрасно известно, кому я служу, — сквозь зубы шипит Снейп, прикрывая дрожащие веки от новой порции табачного дыма. — Я говорю то, что вижу, дружище. Напрасно ты так стелешься под этого ребёнка. Он никогда не сможет дать желанную тобой свободу. Северус вздрагивает и отшатывается, глядя на Долохова диким, безумным взглядом. — Откуда… — Этот ребёнок принадлежит тому же, кому вовек принадлежит жизнь твоя. — Гарри — не вещь! — Он хоркрукс.