взаперти

ничего страшнее тюрьмы твоей головы

никогда с тобой не случится

      И серая Венеция, напоминавшая Петербург только тем, что была ужасно на него не похожа, проглотила их без какого-либо сопротивления со стороны Сергея и Олега, потому как у первого на это сейчас не было никаких сил, а у второго — желания. Преступники по российским законам, туристы по итальянским, беглецы по собственным: бежали от себя, но друг с другом.       Сергей надеялся, что холодные ветры одной из самых солнечных стран в мире и мерный плеск воды в каналах принесут ему покой, как будто в далеком Петербурге ему этого всего было мало, как будто Италия могла вернуть способность чувствовать окружающий мир четче, чем через двойной слой ваты и тройной слой безразличия. Кажется, Сергей Разумовский не заслужил даже покоя.       Каждое утро Сергей запирался в ванной и пытался утопиться под струями горячей воды. Она затекала в рот, склеивала ресницы, падала волной по рыжим волосам и исчезала в чернеющем сливе. Каждое утро утонуть не удавалось, и он выходил не воскресшим, ведь воскреснуть может только тот, кто умирал, а Разумовскому духа даже умереть не хватало.       Разумовский работал: купил себе новый ноутбук, дистанционно подключился к серверам «Вместе» и вершил справедливость за две тысячи километров от Петербурга двадцать четыре часа в сутки, в которые не были заложены перерывы на сон. Волков тоже работал: охранял Сергея, проветривал квартиру, ходил на местные рынки в поисках еды повкуснее и пытался выбить собственную дурь из боксерской груши.       — И чего ты так смотришь? — Разумовский уже несколько часов переписывал абзац, не нуждающийся в изменениях, с вопросом его длинные пальцы замерли над клавиатурой. Олег пытался понять, как он пропустил, что Сергей бросил курить.       — Как так? — как самый преданный в мире пес, как человек, который хочет понять, что у тебя в голове, как твой единственный друг. О чем из этого ты, Сергей?       — Как будто... — крышка ноутбука хлопнула, кресло на колесиках развернулось. Олег уже не помнил, когда последний раз видел Разумовского с ровной спиной и без этих темных кругов под глазами. Олег не знал ни одного человека, который бы выглядел таким сильным, как Сергей, смотревший ему в лицо прямо сейчас, — …хочешь что-то сказать.       Когда-то давно, лет пять назад и словно в другой жизни, Разумовский признался ему, что работа помогает не думать. Многоэтажные наслоения компьютерного языка заставляли уделять себе все возможное внимание, блокируя воспоминания и ментальные иллюзии. Волков тогда кивнул лаконичным «понимаю», но короткой репликой было невозможно откупиться от роя мыслей в голове. Сергей работал, когда и потому что ему было плохо, и как же ужасно должен чувствовать себя человек, которому работа принесла статус самого молодого и успешного компьютерного гения страны. Олег и вполовину и на треть не был таким умным как Сергей, но тут даже он кое-что понимал.       Волков хотел спросить, помнит ли Сергей (тогда еще Сережа) то, что помнит он сам. Хотел узнать, значит ли что-то, кроме страха Разумовского перед самим собой, его нос, уткнувшийся Олегу в ключицу темной ночью. Хотел понять, Сергей, просыпаясь после кошмара, тяжело дыша и смотря в пространство невидящими темными глазами, отчаянно цепляется за него или просто за человека, случайно оказавшегося рядом. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих или все-таки Олега?       — Тебе кажется.       Сергей пожимает плечами и отворачивается, открывая ноутбук. Кнопки щелкают в абсолютной тишине как-то непривычно громко, горбится над ноутбуком Разумовский так же, как всегда: будто хочет стать меньше, чем он есть, и волосы со лба рукой убирает.       Олег возвращается к книге, лежащей у него на коленях, если не мыслями, то глазами. За службу в отдаленных регионах не своей страны Волков отвык от комфорта, может, поэтому повисшее молчание казалось не уютно-рабочим, а липким и тревожным. Олег знал, что прошло много лет, что люди меняются, что, уезжая, он обещал забыть; Олег все это знал, но не мог перестать кидать игральные кости, каждый раз надеясь, что на гранях между точек окажется написана разгадка. И все-таки Сергей был игрой, которую Волков проигрывал. Олег не понимал, что у Разумовского на душе, если она вообще существует, не понимал, что у него в голове, как муха, которая раз за разом бьется об стекло, просто пытаясь попасть в комнату. Едва ли это понимал сам Сергей.       Сергей Разумовский был заперт в собственной мысленной тюрьме, в которую не могли проникнуть серотонин, надежда и бывший (бывший ли?) любовник. Резкий запах неприлично мужского дезодоранта Олега временами заглушал запах торфа, которым тянуло из болота собственной ненависти — к себе или к жизни, Сережа не знал. Волков уже спас его из одной тюрьмы, настоящей, физической, находящейся далеко в России. Но сможет ли он справиться с другой, попытается ли справиться с другой, должен ли он, хочет ли он, позволит ли ему Сергей? Много лет назад ответ был бы очевидным, много лет назад они были другими: свободными, цельными, надеющимися. Я научился справляться без тебя, Олег. Из многих вещей, которые Разумовский говорил, эта была правдой. Он научился спать один, помня, что вторая половина кровати всегда будет холодной; научился не ждать сообщений, которые никогда не придут; научился глубоко вдыхать и медленно выдыхать без чужого напоминания и перестал кусать губы. Научился всему этому, только вот временами все равно не справлялся.       Конечно, снова подпустить Олега ближе было соблазном. Поцеловать за ухом (помнил, что ему это нравится), дать коснуться собственных волос, сделать вид, что все хорошо. Будто бы Волков мог вместе с оргазмом вернуть ему ощущение подростковой беззаботности — не мог. Олег был его естественным тормозом и здравым смыслом, когда другого уже не оставалось. Олег всегда говорил, что это не Сережа не готов к миру, а мир к Сереже, и Разумовский ему верил.       Когда Сергей заперся в себе, Олег остался снаружи. Между ними выросла не стена, а стеклянная перегородка — хрупкая, холодная, несломимая — и оба не знали, кого из них она защищает. Они застыли на расстоянии пистолетного выстрела, и рано или поздно одному из них придется его сократить.