Спиною к холодной стене

Юджи жмется спиной к холодной стене, мысля о том, как многому хотел бы научиться. Он молча мечтает о гитаре и познать науку пения. Хоть какого-нибудь, хоть самого простого, чтобы наигрывать свои мысли и рассказывать их другим — так, чтобы все поняли. Чтобы никто больше ничего не спрашивал. Было бы хорошо собраться их компанией в горах и немного пожить под звёздным небом втроём. С костром и гитарой. Где-то там жива ли вообще Нобара, а где-то здесь за стенкой мрачный совсем Фушигуро, к которому Юджи даже подойти стыдно. Юджи хочется писать свои мысли, потому что он носить их уже не может, но они легко могут отразиться в уме Сукуны, стоит дать малейшую затравку. Его чёртов интерес вылезает всегда вовремя: когда Юджи хочется побыть одному. Когда Юджи бы расслабиться в душе, когда пореветь бы в подушку, да что угодно бы — издевательски кривая ухмылка возникает на скуле привычным ощущением и издаёт такие же кривые звуки, за которые хочется ударить себя же кулаком. Ну. И Сукуну тоже. Но себя как-то больше. Юджи жмется спиной к холодной стене, прикрыв теперь веки. Он зачем-то ушёл от остальных, где горит костёр и где тепло расслабившихся на малых полчаса Мегуми и Юуты, где Чосо слушает их молчком, принимая то, что принимать не планировал. Но как иначе: братья его отото — его братья. Где-то там Тодо лишился от своего братского чувства руки, пытавшись защитить и Юджи, а теперь в эту гопку вечно защищающих его задницу присоединяется ещё и проклятый, братьев которого Итадори убил собственными руками. Юджи молится о том, чтобы Сукуна побыл где-нибудь в своих жутких мыслях, не стремясь проследить за каким-то мальчишкой и высказать без того очевидные факты. Юджи устал. Слезы ажно холодные: они текут по щекам бесконтрольно, непрерывными струйками, и Юджи принимает их настолько смиренно, что не издаёт ни единого всхлипа. Грудину рвет знакомым диполем: искренне сильной жаждой жить, вынужденной соседствовать с не менее неистовой охотой погибнуть и забыться. Раньше это чувство было совсем тихим. Плохо, что он не обращал на него внимание по средней школе — может, все, что сейчас, обошло бы. Кануло в небытие бы. Юджи так страшно открыть глаза: он чувствует, как тёплая ладонь собирает мокрые дорожки, как подушечкой пальца смахивают очередную слезу под веком. Сдерживаться становится все труднее: ком в горле острый становится, как ледяная звездочка, и Юджи кусает губу, потому что эта боль не похожа ни на какую в его жизни рану. — Тебе сейчас больнее, чем было им, отото. Юджи вздрагивает: то ли от неожиданности, то ли от всхлипа, что вырвался следом за чужими словами. Прежде этого Юджи так хотелось спрятаться, чтобы никто не видел и не знал его чувств, чтобы никому не было известно, как ему стыдно и больно, но от пугающего заботой Чосо не хочется уходить. Юджи приоткрывает веки и через слезы следит за тем, как проклятый садится рядом. Он нездорово бледный и вторая его ладонь — холодная, Юджи своей чувствует. Чосо оставил много крови в недавней битве, и Итадори искренне не понимает сейчас, почему так тепло было мгновением назад. Итадори кусает губу и смотрит на Чосо молча, не отрывая от холодной стены головы. Он бы, может, и хотел сказать все-все, хоть кому-нибудь, но уже нет сил — потеряна вспышка. Полная бочка, все, и насосу — каюк пришёл, нехороший и скрипучий. Юджи кажется, что он прямо сейчас — умирает. Теплые пальцы зачесывают мокрые от пота прядки со лба. Чосо выглядит спокойным, и Юджи в этом спокойствии улавливает что-то невесомо свое, что-то тёплое, почти как родное. Как фотография папы, что осталась у Юджи в колледже и прежде стояла в дедовой комнате, когда он, здоровый, жил с внуком вместе. Как длинные свечки, которые с серьезно-испуганным видом зажигала в прежней школе Сасаки. Как злая-злая, но такая своя Нобара, обвешавшая Юджи пакетами под фэйспалмы Фушигуро в очередную их бесцельную прогулку. Юджи тянет к лицу рукав, неволей отрываясь от чужой ладони, и прячет в нем слезы, тихо-тихо захныкав. — Отото… В сердце кольнуло острее. Рука опускается как сама собой, и Юджи глядит на Чосо теперь исподлобья, так, словно бы не заслужил оставаться здесь не один. А потом он чувствует по затылку стыд: в прежде спокойном взгляде — такая же, как в нем самом, боль. — Хочешь, обними меня, отото. Юджи не думает долго и тут же льнет ему под руку, схватив крепко торс, и прячет стыдливо свои слезы, которые уже не хочет терпеть. И показывать тоже — так стыдно. — Мы сделаем так, чтобы все это кончилось?.. — Да. Юджи верит и больше не задаёт вопросов. От Чосо все сильнее веет чем-то безумно родным, с каждой минутой объятий — все более горячим, ласковым. Боль утихает настолько незримо, что Юджи не замечает, как начинает под звуки сердцебиения немного дремать. У диполя чуточку гаснет минус. Чосо, точно это чувствуя, пробует неловко погасить остатки их боли: бледными губами касается прохладного лба, сам прикрывает глаза, честно боясь, что напуганный жизнью отото побоится и доверия к нему. Юджи возвращается из дремы, поднимает маленько голову, замечая, что снова нет в чужом взгляде тех острых болезненных искорок. Правда по щекам слегка течёт тепло: лицо, к которому ещё не привык, слишком уж близко. Чосо без задней мысли еще ближе льнет, тычется носом в погорячевшую щеку, трется, будто так и нужно, а Юджи, вздрогнув, вновь прячет лицо в чужом плече. Несмело он делает объятия крепче. Чосо чуть улыбается, слыша в этом «я тебе верю, оничан».