Дрожь её губ

Кагами любит губы Маринетт. Любит то, как мило заливаются краской девичьи щёки, когда она мягко припадает к ним своими губами. Любит смущённый блеск в аквамариновых глазах, любит подрагивающие пушистые ресницы на зажмуренных веках. Любит, когда девушка распускает свои тёмные синеватые волосы, позволяя гладить их, сминать, просеивать между своими пальцами. Любит руки, нежно поглаживающие её веснушчатые скулы. Кагами нравится в Маринетт абсолютно всё. Особенно губы. Нравится то, как она жмурится с утра, когда утренние лучи дневного светила просачиваются сквозь прозрачную тюль на незашторенном окне. Нравится то, что Дюпэн-Чэн полнейшая растяпа, что многие её попытки сделать что-либо самостоятельно оканчиваются полным провалом. Настоящая девочка-катастрофа. Нравится её тонкий извиняющийся голосок и по-детски неуклюжий видок после очередной совершённой ею оплошности, несущей за собой последствия или самой обыкновенной бытовой. Нравится тихое сопение у самого своего уха в те ночи, когда Цуруги всё же удаётся отпроситься у матери на ночевку. Но особенно нравятся её губы, мягкие и податливые. Цуруги чувствует внутри приятное волнение каждый раз, когда только видит, как они изгибаются в лучезарной улыбке, которая буквально искрится добротой и теплом. Удивительно, на свете семь миллиардов человек, семь миллиардов губ, но она мечтает лишь об одних. Такого она никогда не чувствовала ни с кем иным.  — Эй, почему ты так пристально на меня смотришь? — удивлённо хлопнув ресницами, спросила Дюпэн-Чэн, когда заметила, что возлюбленная, прикрыв свой учебник по истории, глядит на неё слишком долго.  — Да так, просто немного задумалась, — протянувшись и устроившись поудобнее на полу комнаты Маринетт, японка загадочно улыбнулась.  — Оу, и о чём же таком?  — О том, что очень люблю твои губы. — улыбка Кагами стала ещё шире, когда девушка вся покраснела и смущённо опустила лицо, полностью уткнув его в тетрадь. Маринетт любит губы Кагами. Любит то, как смягчается и будто бы тает её взгляд, когда они остаются наедине. Любит мягкую улыбку, расцветающую на любимом лице лишь для неё. Любит её величественно ровный стан, скользить руками по её плечам и щекам. Любит уверенную крепкую хватку, заключающую её в нежный плен своих объятий. Маринетт нравится в Кагами всё. Особенно губы. Нравится её сила, нравится её уверенность, с которыми она подходит к любому делу, нравится её непоколебимая целеустремленность. Нравится то, что какой бы неприветливой, резкой или откровенно жёсткой она ни была с окружающими, с ней она нежна и осторожна. Мягкая и одновременно жесткая, истинная японка, истинная современная куноичи. Но особенно нравятся её губы, требовательные, властные, временами немного грубые, но это лишь от избытка чувств, которые Цуруги любит выражать именно таким способом. Нравятся эти будоражащие душу волны, когда руки фехтовальщицы слегка небрежно, но в то же время достаточно аккуратно сжимают её ладони во время поцелуев. Маринетт приходилось держаться за руки и с другими людьми, но только прикосновения Кагами столь сильно волновали её, заставляя бабочек в её животе танцевать брейк-данс.  — Это… Я тоже тебя люблю, — смущённо оправляя тёмную прядь у уха, приговорила Дюпэн-Чэн и легонько прижалась лбом к плечу любимой. Цуруги ничего не осталось, кроме как приобнять смятенную девушку, не забыв оставить нежный поцелуй на её виске. На свете семь миллиардов человек, семь миллиардов губ. Маринетт выбрала губы Кагами, а Кагами выбрала губы Маринетт. Это покажет лишь время, но сейчас, приникнув друг к другу на заваленном учебниками и тетрадями полу, они обе были совершенно уверены, что не ошиблись со своим выбором.