Гипобулия

      Это было очень удобное, а самое главное, щедрое предложение. Права отказываться я не имел. То есть имел, но кто бы стал, когда к нему относятся настолько снисходительно и доверительно, словно к родственнику, которому не жалко уступить цену?       Не совсем уступить, сколько предложить дополнительный заработок, часть которого пойдёт на оплату квартиры, а вторая – на собственные расходы, без надобности устраиваться другую «работу».       Год назад я искал квартиру: поближе к университету, с разумной оплатой, желательно, без жильцов. Чего-то сверхчеловеческого я не хотел, но поиски лишали сил быстрее, чем я представлял: условия не соответствовали действительности, арендующие рассказывали, что у арендодателей проблемы с головой, могут заявиться, не предупреждая, и начать шарить по личным вещам, проблемы с соседями, проблемы с сантехникой, попадались даже такие, которые хотели втянуть в какие-то махинации и аферы – в них уж попадать я точно не хотел. Мне это противопоказано.       И счастливый случай представился тогда, когда я был готов повесить руки. Прекрасные условия, документация, никакого нарушения закона, только вот цена была выше ожидаемого, поэтому я решился спросить, можно ли найти соседа.       — Соседа?       — Да. Чтобы оплату делить пополам. То есть я понимаю, что цену, которую вы предлагаете, разумная и достаточно низкая, но… при моих средствах я буду скорее выживать, чем жить, – этого не хотелось бы.       У мужчины был тяжёлый взгляд, поэтому в глаза ему я почти никогда не смотрел. Или в лицо. Оно было строгим, вечно задумчивым, что-то взвешивающим, и по нему нельзя было сказать, что он испытывает – недовольство или спокойствие.       — Сколько тебе?       — Двадцать.       Вопрос напряг. Разве я не говорил? Я не выгляжу достаточно дееспособным? Честным? Или… это просто видно по мне? Показалось, что меня отправят куда подальше, и я снова буду бороться с течением, чтобы не остаться на улице в чужом городе.       — А что-то не так? — тихо спросил я. Не был уверен, что могу спросить. Не знал, сделаю хуже или… ничего не сделаю.       — Я думаю, мы бы могли решить этот вопрос и без соседа.       На его лице появилась улыбка, но тогда я подумал, что лучше бы его лицо осталось строгим, а взгляд тяжёлым.       Я боялся его. И абсолютно не понимал почему.       Он предложил работу – присматривать за его родственником. Только вот родственник не такой простой, и не даст кому-то следить за собой, как за зверушкой. Тогда я подумал, что этот человек либо строптивый, либо излишне инфантильный. В общем, не в состоянии признать необходимость надзора за собой и желающий вырваться из «заключения». Поэтому мне предложили постепенное сближение, создание контактов, общения. Я согласился. Не увидел в этом ничего подозрительно или странного. Такое случается, что нужно следить за тем, кто не верит особо миру. Одногодки в таких случаях сходятся на ура.       Первую неделю обучения я не подходил к нему, разбирался в университете с бумагами и старался образовать связи там. Чтобы не пропасть, как было в школе. Так и дошло до того, что я познакомился с Кириллом. Он учился на третьем курсе. Мы не особо общались, он был для меня тьютором. Тихим, но уверенным. Знающим, но не проявляющим желания выбиться вперёд.       На выходных я решил познакомиться с соседом. Далось это нелегко. Долго думал, с чего начать и как, и пришёл к стандартному «одолжите соли». А сделалось всё ещё более нелёгким, когда дверь квартиры открыл Кирилл. Он был моим соседом, за которым надо приглядеть. Родственник мужчины, имя которого не хотелось произносить даже в мыслях. Лицо которого хочется забыть.       Я не понимал, за чем нужно следить. Кирилл был вполне самостоятельным, может и учился с долгами, но не показывал настолько плохих результатов, что нуждался бы в присмотре. Он не был строптивым или инфантильным. Бывало, что забыл купить продукты или постирать вещи, но всё это было не смертельным. Мужчину я не спрашивал, что от меня требуется, пока не прошёл месяц, а там ответ и сам нашёл себя.       Кириллу становилось хуже – в нём отчётливо выступали на первый план усталость и лень. Он не ходил в университет, не готовил себе, даже забывал про продукты и не ел сутками. Тогда я предложил свою помощь. Ту самую помощь, за которую мне платили.       У Кирилла не было сил отказать мне.       В такие моменты за него становилось страшно: тусклый взгляд, неподвижность, долгое молчание. Он не отвечал на вопросы – вертел головой да говорил спасибо. Наверное, он думал, что я делаю это из-за того, что мы знакомы. Поэтому о его родственнике я решил умолчать – скорее всего, о таком вообще не стоило говорить в той ситуации: «Я помогаю тебе, потому что мне платят». Пусть и частично, но это правда. Я бы изначально не показался перед ним, если бы не это условие.       Через время Кирилл приходил в норму, но не до конца – остатки пережитого оставались при нём. Не исчезали. Оставались налётом. И, кажется, словно таким его видел только я. Ещё через два месяца я узнал, почему же этот налёт не сходит, почему Кириллу становится хуже и почему на самом деле нужна моя помощь.       В тот день я застал мужчину у двери Кирилла. Он громко стучал. Поэтому-то и застал, больно громко бил. Я не вышел на площадку, проследил в глазок, как дверь открылась и он зашёл внутрь. Не знаю почему, но я следил, стоял у двери и продолжал смотреть. Как давно он приходит? Часто? И зачем? Если у него есть время на Кирилла, почему попросил помогать меня?       Он вышел примерно через час. Небрежно хлопнул дверью и ушёл. Мне совсем не понравился агрессивный настрой вкупе с довольным лицом. Меня пробрало. Оно было довольным до омерзения. И я решил проведать Кирилла. Постучал, но Кирилл не открыл. Тогда я проверил, успел ли он запереть дверь, и оказалось, что нет.       В квартире стоял запах. Терпкий. Неприятный. Было душно. У порога беспорядок: валялась обувь, одежда.       — Кирилл? — тихо спросил я, не желая двигаться дальше, но я пошёл. И как-то до сих пор жалею об этом.       Он сидел на полу, в одной рубашке. На ногах мелькали синяки, а лицо было мокрым. Было в знакомой полупрозрачной жидкости, которую Кирилл стирал рукавом, не замечая меня. Но, когда заметил, то совсем не удивился. Ничего не сказал. Потому что не мог. И не потому что были разбиты губы, а потому что в таком состоянии он со мной никогда не разговаривал.       Я не допрашивал. Помог добраться до ванной, помыться и одеться. Во мне не было ни капли спокойствия, но, видя безжизненного Кирилла, я сам становился таким. Потому что всё было до ужаса очевидно. До ужаса нереально.       Тогда я сам не мог прийти в себя несколько дней – не ел, изредка пил, не выходил из квартиры, забившись в угол. Когда я собрался, то связался с ним. Мы встретились недалеко от квартиры, в общественном заведении, цены которого всегда казались мне колоссальными. Я не ответил на приветствие, не пожал руку, просто сказал то, что было на уме:       — Вы не думали, что он расскажет?       И по-прежнему я не смотрел в его лицо, не видел взгляда и не знал, всё ли он так понял.       — Но он не рассказал.       Он всё понял так, как надо.       Я сцепил руки. Меня трясло. Мне было страшно. От того, что делал этот человек. От того, как спокойно вёл себя при мне. От того, что он мог сделать со мной.       — Я… обращусь в полицию.       Потому что этому нельзя было дать продолжаться. Но чего я хотел добиться, говоря это при нём? Хотел, чтобы он отступил? Оставил Кирилла и скрылся? Это было совершенно ненужное действие, которым меня поставили на место.       — Хорошо, — такой лёгкий ответ заставил меня посмотреть на него: он улыбался. Не так мерзко, как я видел раньше, а так – словно совершенно случайно поставил на зеро и выиграл. — Только будь готов к тому, что сначала зайдут к тебе.       — П-почему?       — Анонимная наводка о хранении наркотиков с подкреплёнными доказательствами. — Тут-то я понял, что лучше бы молчал.       — Я не храню наркотики.       Но он продолжал улыбаться, ставить и выигрывать.       — Это легко исправить. Ты ведь знаешь, что люди легче поверят в то, что человек снова ступил на косую дорожку, чем в то, что его подставили. Как бы они не верили, что мальчик стал хорошим, они ждут, когда он снова оплошает, покажет свою «истинную личину». Ты ведь хочешь жить, а не выживать, Семён, так?       Он смеялся, используя мои слова. Колотил меня ими. Он уже ко всему подготовился. Он уже всё обо мне узнал.       Я не заметил, как снова начал обкусывать пальцы. Всё зря.       — Выполняй свою работу. Большего от тебя не требуется.       Я предпочёл собственное спокойствие жизни другого человека. Я понимал, насколько дерьмово поступаю, но ничего не изменил. Почему ради другого человека должен буду пострадать я? Снова? Почему прошлые ошибки преследуют меня? Почему ими могут воспользоваться? Почему всё не могло быть по-нормальному?       Я обыскал всю квартиру, но нычки не нашёл. Я обкусал большие и указательные пальцы до крови, сердце заработало турбиной. Когда подступил знакомый знойный жар, я спросил себя, я искал наркоту потому, что снова хотел попробовать? И когда я подумал, совсем немного, лишь малой частью себя, что да, я снова начал кусать пальцы. А в довершение спровоцировал рвоту, чтобы вспомнить, как ужасно было. К чему всё это привело. К чему приводит меня сейчас.       Помню, тогда я часто проводил время у толчка и ревел. Не потому что сожалел, а потому что не было дозы, не осталось денег. И я помню, как меня ненавидели родители, помню, как «воспитывали» и как меня отрезало от всего мира, и я остался один. На самом деле один – ни друзей, ни знакомых, ни возможности выжить.       Я вернулся к этому. Не в том состоянии я был, чтобы поддерживать контакты (а когда сам не заявляешь о себе, о тебе мало кто вспоминает). Я еле находил в себе силы снова приходить к Кириллу и видеть схожую картину. Теперь я всё знал, но ничего не делал. Ничем не помогал. Я просто делал вид, что забочусь, а на деле поддерживал его на уровне физических потребностей.       Я помогал этому мужчине убивать его и держать на грани жизни. За это он платил надбавкой – жестокая насмешка. Которую я заслужил за своё эгоистичное желание жить, а не выживать. Взамен меня выживал Кирилл. А он… кажется, не выживал вовсе. Существовал. Не больше. И никому другому не было дела. Может быть, другие люди в доме были куплены, может быть, им просто не было дела. Может быть, им были дороже их жизни, чем чья-то другая. Что она значит для них? Они его даже не знают. Он им никто. Ему они ничем не обязаны. Вот и я такой же – необязанный, без долженствований, но увязший в этом – ставший неправильно бесчувственным.       К себе чувства я потерял, но Кирилла мне было жалко. Да, жалко – это смешно. Помог бы ему, если жалко, но нет – я просто трачу деньги на продукты для него, на одежду, на то, чтобы держать его человеческий вид в порядке.       Когда я слышу стуки в его дверь, я подхожу к своей и стою. Слушаю, пока Кирилл не откроет, не впустит его, и жду, когда мужик выйдет. Жду час, два или три, но не ухожу. Слежу. И дожидаюсь. Захожу за ним. Он не закрывает дверь. Не считает нужным.       На пороге валяются трусы, рядом капли спермы с жилками крови. В ванной гудит вода. Обычно Кириллу не хватает сил подняться, как сегодня днём, поэтому я очень удивлён. Однако картина в ванной быстро меняет мои эмоции: он сидел под струёй из-под крана, мокрый и синий.       — Кирилл, — я всегда непроизвольно зову его по имени. Знаю, он не ответит, но я продолжаю.       Вода ледяная. Я закручиваю кран, срываю полотенце и укутываю его. Он весь сжался, точно кусок сине-зелёного напряжения с торчащими костями.