Гипобулия

      — Кирилл.       Сёма будит посреди ночи.       — Нам пора.       Я не понимаю куда. Я думал, мы всё сделали.       Сёма помогает подняться. Ополоснуться. Вытереться. Даёт свою одежду. Шорты и толстовку.       — Нам недалеко. Не замёрзнешь.       На улице холодно? Уже осень?       — Извини, — говорит он, — я помогу.       Почти сам одевает. Потом одевается сам. Складывает какие-то вещи в рюкзак. Обходит квартиру и говорит, что всё. Мы выходим. Он закрывает дверь на ключ. На первом этаже кладёт его в почтовый ящик.       Мы на улице. Я не помню, когда последний раз выходил. Не помню ничего из окружения. Всё в новинку.       Дует ледяной ветер.       Сёма отводит до машины. Я не знал, что он умеет водить. Садит на переднее сиденье и застёгивает ремень. Закрывает дверь. Обходит и садится рядом.       — Если хочешь, можешь поспать, — говорит он, — сиденье откинем.       Я отказываюсь. Хочу побыть с ним. Пока это возможно.       — Ехать немало будем, — говорит и пристёгивается.       Мы уезжаем. Машин почти нет. Людей тоже. Ночной город я не узнаю. Днём бы тоже не узнал. Черным-черно. Светят только фонари и окна в домах. Кто-то, как мы, не спит. Занимается чем-то. Совсем тихо. Слышно только движение машины. Мне спокойно.       Я рад, что это вижу последним. Что Сёма последний, кого я вижу. Последний, кто трогал меня. Кто беспокоился обо мне.       Смотрю на него.       Он, наверно, не хотел этого. Не хотел, чтобы так получилось. Чтобы я просил об этом. Чтобы мы были вместе.       — Всё нормально? — спрашивает он.       Я киваю. Не знаю, достаточно ли сильно, чтобы он заметил. Но он замечает. Улыбается. В этот раз проще. Легче. Если бы я мог, я бы тоже улыбался. Чтобы Сёма понял, что я согласен с ним.       Когда мы приезжаем, начинает светать. На горизонте зелёный свет. Но ещё темно.       Выходим около дома. Он небольшой. Двухэтажный. Недалеко стоит похожий. За ним ещё один и ещё.       — Классный, да? — говорит Сёма и помогает подняться. — Никогда бы такой не снял, — он смеётся.       Выглядит довольным. И живым. Когда он смотрит на меня, не меняется. Я рад. Хочу улыбнуться. Но только киваю.       Внутри много чего. Я только думал об этом, и голова начинала болеть. Не мог сосчитать. Не понять, сколько тут всего.       — Хочешь есть? В последний раз всё-таки…       Он понимает, что говорит. Замирает, а потом смотрит на меня.       Я не чувствую голода, но соглашаюсь.       Сёма включает духовку. Из морозилки достаёт коробку. Потом ставит чайник и достаёт кружки.       Мы никогда не ели вместе. Он кормил меня. Поил. Но при мне этого не делал. Даже если был со мной весь день. Я не замечал этого. Принимал его заботу как должное. Я бы хотел, чтобы он больше беспокоился о себе.       — О чём думаешь? — спрашивает Сёма. — Сейчас, — он достаёт телефон, нажимает что-то и даёт мне.       Мне есть что сказать. И сейчас последняя возможность. Но есть столько всего, что я уже забыл. И столько всего, до чего ещё не додумался. Я не сделаю этого сейчас. Смотрю на Сёму. Он кивает, говорит, что могу заниматься этим, сколько нужно.       Я не думаю слишком долго. Почти не получается. Печатаю «Спасибо» и смотрю на Сёму. Он забирает телефон. Удивляется почти так же, когда я написал о сексе. Потом выдыхает и говорит «ага».       Мы едим. Сёма налил нам чая и достал пиццу из духовки. Кормит меня с рук и ест сам. Кусать тяжело. Двигать челюстью тоже. Кусок почти не меняется, когда я проглатываю. Поэтому откусываю помаленьку. Чтобы не поперхнуться. Не задохнуться.       — Некрасиво, конечно, получится, — говорит Сёма, пока ждёт меня, — я про арендодателей, — проясняет он. — И мужика, у которого тачку взял. Вернуть не получиться, — но Сёма улыбается. Будто это ничего не значит. Ничего не будет значит. — Извини, я всё время говорю. Просто… видимо, надышаться никак не могу.       Сёма не говорил о смерти. Наверно, боялся. Или боялся, что, когда скажет, передумает. И всё бросит. Я до сих пор думаю, что так будет правильно. Но если он этого хочет, пусть будет так.       Когда мы всё съедаем, Сёма отводит на второй этаж. В комнату с огромным окном. Небо почти побелело.       — Хочешь встретить рассвет? — спрашивает он. — Я ещё ни разу этого не делал… Первый последний рассвет. Даже смешно.       Я киваю. Мне не интересен рассвет. Небо. Звёзды. Ночь. Город. Но, если хочет Сёма, то я хочу, чтобы он увидел.       Мы садимся рядом с окном. Сёма открывает рюкзак и достаёт пакет. В нём большие и маленькие шприцы. Жгуты. Ложки. Зажигалка.       — Боишься? — Он смотрит на меня.       Наверно, нет. Я не чувствую страха. Или волнения. Я ничего не чувствую. Даже не думаю, что действительно хочу умереть. Но и не чувствую, что хочу жить. Я только соглашаюсь с тем, что говорит и хочет сделать Сёма. Меня это устраивает. Это единственное, что я чувствую.       Веду головой, сначала влево, потом направо. Сёма ничего не говорит. Смотрит в окно.       Небо светлеет. Сначала оно желтоватое, потом голубое. Солнца не видно. Облаков нет. Рассвет тихий.       Сёма берёт пакет и всё раскладывает.       — Хочешь сначала попробовать? — спрашивает он и показывает маленький шприц.       Я не совсем понимаю. Смотрю на Сёму.       Открываю рот и не говорю. Он достаёт телефон. Я печатаю: «Как считаешь нужным».       — Как считаю?.. — Сёма звучит расстроенно.       «Я тебе верю».       Сёма улыбается.       — Да, спасибо.       Мне не кажется, что понимает мои слова.       Он достаёт пакетик с порошком. Отсыпает в ложку. Закрывает и убирает. Подносит зажигалку. От её щелчка я вздрагиваю. Но продолжаю наблюдать. Сёмины движения завораживают. Они чёткие и простые. Я так не могу. Поэтому наблюдаю за ним. Наверно, я бы хотел так уметь. Хотел бы уметь то, что может он.       Жидкость он заливает в шприц. Просит мою руку. Закатывает рукав и обтягивает жгутом. Сосредоточенно смотрит. Потом сжимает мой кулак. Потому что я не могу. Смотрю на руку и не вижу вену. А Сёма продолжает.       Потом берёт шприц и снимает колпачок. Давит. Из иглы брызгает жидкость.       Он щёлкает пальцем по сгибу локтя. Потом вводит иглу. В жидкость попадает кровь.       Я смотрю на Сёму, а он говорит:       — Всё будет хорошо.       Я верю ему, хоть и знаю, уже ничего не будет.