ELITE

Я иду вдоль стены гимназия, прижав книгу к груди, взятую полгода назад из нашей библиотеки. Я должна была вернуть её спустя месяц, но почему-то именно эта мысль потерялась в моей памяти. Из-за школьных правил, введённых впоследствии проделок учеников с не самым лучшим поведением, за «кражу» имущества школы приходится платить. И, к сожалению, всем глубоко всё равно, забыл ты о несчастных книгах или намеренно украл их. Библиотекарша Мария Анатольевна, хоть и знала о моей порядочности, отправила меня в администрацию для возмещения якобы ущерба, ссылаясь на школьный устав. Я могу заплатить штраф, — что уж поделать? — но смириться с несправедливостью сложнее. Никогда не понимала, почему из-за одного человека наказывают всех. У учителей всегда есть что ответить на различные возмущения, но самое распространённое — «вы же класс». Нет, мы всего лишь подростки, которых распределили в одну группу и назвали каким-то там классом. Н-несправедливость. Из-за железной, плотно закрытой двери кабинета администрации слышались чьи-то крики и, если слух меня не подводит, это наша директриса. Выдохнув, я стучусь и из-за материала двери выходит громко. — Здравствуйте, можно войти? — спрашиваю у администраторши Надежды Николаевны, и она делает жест рукой, приглашая войти. — Что у тебя? — тихо спрашивает, и я указываю на книгу в руках. Она понимающе и с сочувствием кивает и просит сесть на стул рядом с её столом. Из соседнего кабинета, директорского, и вправду слышалась беседа на повышенных тонах. По отрывкам фраз понятно, что кто-то из учеников опять натворил какую-нибудь неразумную вещь. И по словам «сколько можно вас терпеть» стало понятно, что ругают явно не одного ребёнка. И не думайте, я не настолько праведная во всех своих поступках, но меня действительно раздражают все эти школьные недотёпы, от действий которых хочется смеяться истерическим смехом. Зачем делать то, от чего будет хуже тебе же в первую очередь? — Что-то случилось? — всё же спрашиваю у Надежды Николаевны. — Мещеряковы и Муромов,  — обречённо вздыхает женщина, и мне сразу всё становится ясно. Трое выше названых явно со звездой во лбу. И, что примечательно, именно они являются теми самыми богатыми детьми, которые не жалеют ни сил, ни нервов, ни стараний своих родителей; это те самые ученики, которых знает вся школа, потому что на переменах все буквально шарахаются от них, прижимаясь к стенам, чтобы не быть задетыми. И популярны они вовсе не за хорошую успеваемость, как вы можете понять. Уверена, в каждой школе могут найтись такие люди, но в нашей у этих троих все качества утроены, и это не радует ни-ко-го абсолютно. — Ничего удивительного, — облокачиваюсь на спинку стула и вспоминаю о книге, — Извините, не могли бы вы распечатать чек или что там надо? — Забыла отдать? — слабо улыбается мне Надежда Николаевна и разворачивается к принтеру, чтобы вставить лист бумаги. — Да, к сожалению. Сколько стоит штраф? — Ты задержала на полгода? — я киваю, — тогда одна тысяча. — Почему так дорого? — ошалело спрашиваю, хотя где-то глубоко в душе я уже распрощалась со своими деньгами. — Для профилактики, чтобы такое больше не повторялось. Глупо, согласна, — женщина пожимает плечами, усмехаясь. Принтер начинает печатать мой злосчастный чек, когда дверь кабинета директора отворяется, с грохотом ударяясь о стену. — Артём! — зло выкрикивает директриса, но продолжение уже не слышно, ведь дверь вновь закрыли. Артём Мещеряков, кивнув Надежде, вальяжно усаживаясь на рядом стоящий стул, словно каждый день бывает здесь. Хотя чего это я? Они действительно постоянные гости здесь. Внешность у него не сказать что самая красивая, но и не уродец он точно, иначе стал бы себя вести так вызывающе. Зелёные глаза, слегка смуглая кожа, почти всегда нахмуренные брови и слабая улыбка одними лишь уголками губ, бровь со шрамом от какой-то давней драки и волосы, торчащие в разные стороны. Ничего нового. Он перевёл взгляд на меня, но я даже не смотрю на этого парня, потому что мы учимся в одном классе, и это действительно не самое удачное распределение в моей жизни. От моих оценок зависят многие важные для меня факторы, но из-за сорванных уроков, учителя не успевают объяснить и часть темы, поэтому приходиться разбираться дома, а перспективы я в этом не вижу никакой. — Сменкина, ты-то что здесь делаешь? — удивлённо спрашивает, а потом замечает причину моего нахождения здесь, и его будто озаряет гениальная мысль, — так ты должница. — Артём, а ты чего опять натворил? — спрашивает вместо меня Надежда Николаевна, протягивая ему какой-то документ, — Это передашь отцу… — Он подпишет, обязательно свяжется с классным руководителем, и завтра я принесу этот листок вам же. Спасибо, я знаю, — измученно улыбается он, складывай документ вчетверо и кладёт в карман. Мда, ничего примечательного. Спустя несколько секунд мне протягивают мой чек, и я лезу в задний карман за кошельком, как на стол перед моим лицом ложится пятитысячная купюра. Я с непониманием смотрю на Артёма, но тот лишь безразлично пожимает плечами и выходит из кабинета, не дождавшись своих друзей. — Возьмите, пожалуйста, — я всё равно даю свои деньги и расписываюсь. С презрением глядя на красную купюру, я убираю её в карман, пообещав, что отдам обратно. Да и обещать нечего, потому что я никогда не возьму у этого человека денег.

***

— О, Кирка-дырка! — окликает меня знакомый голос, и я улыбаюсь. — Привет, Филька-килька, — парирую, обнимая своего друга. Он стоял у подоконника на лестнице третьего этажа, играя во что-то. — Как оригинально конечно, — закатывает глаза и, подхватывая мою рюкзак, переваливает его себе на плечо. — У тебя русский через двадцать минут закончится, пойдём пройдёмся. — Ладно, — киваю, и мы идём в спортивный зал, где есть запасная дверь, ведущая на улицу. Несмотря на очень крутую, неровную каменную лестницу, которые наверное есть лишь в самых старых деревнях, мы приловчились и спускаемся всегда ровно. С Филиппом Черных мы знакомы с начальной школы, и прозвища наши появились тогда же. Я была чрезмерно активным ребёнком, и все руки и ноги были в царапинах и ссадинах, а одежда в дырках, за что я и получила такое прозвище. И поскольку я считала нечестным, что у него нет никаких прозвищ, я стала называть его Филька-килька, хотя смысла особого и не было. Но вообще дружим мы более, чем прекрасно и хорошо. Вот как десятый класс пошёл, а мы ссорились-то от силы раз пять. Конечно, все удивляются, как я ещё не влюблена в такого парня. Конечно, у меня есть к нему симпатия, ведь десять лет — не пустое слово, но про отношения мы лишь шутим. — Всё же заплатила? — с возмущением произносит он, когда мы выходим за территорию школы. Фил достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет, и поджигают одну из них, и спустя некоторое время появляется душащий дым. Но я привыкла. — Курильщик, — с укором говорю, когда замечаю, что пачка полупустая. — Без меня уже выходил? — Стал бы, — пожимает плечами Фил, опираясь спиной о забор. Это наше место, о котором может знает ещё несколько человек, но только из разряда табакокурящих. Начиная от нашего чёрного выхода и заканчивая этим местом не ведётся видеонаблюдение по чистой случайности, которая сыграла Черных на руку. — Ты не ответила на мой вопрос. — Конечно заплатила, ты о чём вообще, — усмехаюсь и вдруг вспоминаю про пять тысяч рублей, — Ты не поверишь, но мой многоуважаемый одноклассник Мещеряков любезно «оплатил» мой штраф, — и я достаю двумя пальцами купюру, притворно хвастаясь. — Удивительно, — Черных тушит сигарету и кидает на землю, и я привычно притаптываю носком кроссовка окурок, чтобы потух. Фил забирает у меня деньги и засовывает в карман к сигаретам, — Не волнуйся, я сам не отдам ему эти деньги. — Ты же не знаешь, может я хотела оставить себе? — Не стала бы, — щёлкает меня по носу Фил и уходит обратно. — Да, не стала бы, ну а вдруг, — догоняю его и по привычке беру за локоть. Черных фыркает, взглянув на меня боковым зрением своими небесно-голубыми глазами, цвет которых мне безумно нравится. Я ничего не отвечаю, и мы тихо пробираемся обратно, шёпотом обсуждая разные темы.