Понимание

С подросшим Мегуми вдруг стало сложнее. Не то, чтобы Сатору прежде много понимал в воспитании детей, но двенадцатилетний мальчик нередко заводил его в тупик. Возникающее чувство неподдельного беспокойства было просто нечем подавить. За те годы, что они провели вместе, удалось уяснить: Мегуми никогда не грустил по пустякам. Он перенял стоический дух от сестры, которая никогда не унывала, никогда не показывала слабости. Но его выдавали мелочи: тяжелая задумчивость, покусывание колпачка ручки, стук пальцами по столу. Вот и сегодня Сатору застал его таким угрюмым. Мегуми склонился над школьной тетрадью, делая вид, что что-то писал. Ручка совсем не двигалась. Выражение глубокой тоски в сосредоточенных глазах заставило забить тревогу. Сатору и так по многим поводам переживал. Мальчик казался ему слишком замкнутым и молчаливым, отстраненным и совсем не похожим на сестру. Но это, к счастью, не становилось причиной проблем. И все же сегодня Мегуми казался особенно кислым. Его детская круглая мордашка приобрела весьма хмурое и изможденное выражение. Придвинув стул к столу, Сатору опустился рядом с ребенком. Он и не надеялся добиться чего-нибудь, потому как давно привык к весьма апатичным и флегматичным реакциям. Мегуми вел себя слишком по-взрослому для таких лет. Нетрудно было догадаться о причинах.Сатору почему-то не сомневался, что от папаши ему достался жуткий темперамент, который сидел глубоко внутри, запертый под грузом ответственности. Минутное молчание давило на Мегуми в лице взрослого. Он просто не мог оставаться в тишине, будто она его смущала или напрягала: — Обязательно сидеть над душой? — проворчал он. Сатору грустно вздохнул. Ох уж эти чудовищные двенадцать лет. Он в этом возрасте вытворял вещички похуже, в отличие от почти не шпанливого подопечного, который теперь принялся задумчиво чертить каракули на полях тетрадки. — Расскажешь, что случилось? — после очередной паузы рискнул поинтересоваться Годжо. — Обещаю, что не скажу Цумики. Она сейчас должна быть в кружке. При сестре никаких слабостей. Решение было довольно глупым, отчаянным и серьезным. Но Сатору понимал: он тоже старался никогда не показывать изъянов другим людям. Это не для чужих глаз. — Ты опять жалеть начнешь, терпеть это не могу, — Мегуми насупился. — Обещаю, что не буду. С тобой буду по-взрослому. Это, судя по всему, оказались правильные слова. Отложив многострадальную ручку, мальчишка хмуро поджал губы и уставился в потолок. Несколько минут он так и сидел, задрав глаза. Стоило бы догадаться — силился не пустить слезы, будто кто-то собирался стыдить его за подобное. — В последнее время часто задаюсь вопросом, почему отец бросил нас, — наконец-то выдавил из себя Мегуми. Что ж, предстояло импровизировать. Сатору перебрал в голове возможные варианты ответа и принялся говорить: — Не принимай это на свой счет, он же оставил не только тебя, но и Цумики, — это не внушало никакого утешения, — я имею в виду, что вы не виноваты. Просто у вашего папаши, — прозвучало с отвращением в голосе, — тараканы в голове взбунтовались. Сатору мог бы и сказать правду. Она не изменила бы многого. Ему хотелось в это верить. Но ломать мир двенадцатилетки не хотелось совсем, Мегуми заслуживал побыть просто мальчиком. Ему не следовало жить с мыслью, что его хреновый отец получил по заслугам и покоится в могиле, а его убийца играет в слащавую няню. — Я понимаю, что он и раньше не был эталоном поведения, но все же, — продолжил жаловаться мальчик, — он ведь просто исчез, ни слова не сказал. А потом исчезла и мать Цумики — обидно, но я ее почти не знал. Имею в виду, что она же все-таки не моя мать. Просто не понимаю, как можно бросить своего ребенка вот так, без разъяснений, — выражение глубокого отчаяния вырисовывалось на его лице. Сатору не имел никакого понятия о правильных ответах на такие вопросы. Но молчание могло причинить боль. Что ж, предстояло нести по наитию всякую чепуху. — Не всем людям хватает ума и ответственности нормально заботиться о детях, с этим придется примириться, — немного тускло пробормотал Годжо, — такова невкусная жизнь, полная всякого рода гадостей. Но есть такие плохие вещи, которые случаются не по твоей вине. Он предпочел выбрать что-то другое, но не вас двоих. Это плохо, это просто ужасно, — вряд ли бы Тоджи вернулся, выйдя сухим из воды, но от таких лицемерных слов становилось почти мерзко. Мегуми задумчиво пожевал губу. Кажется, ему немного полегчало — это уже был невероятный прогресс. Обычно утешения вызывали только бешенство и просьбу свалить с глаз долой. Сатору определенно делал успехи. — Ты его знал? — спросил мальчик. — Лично. — Встречались всего дважды в жизни. Но я могу сказать, что ты похож на него. Будешь таким же сильным, до сих пор у клана Зенин все дрожит при упоминании одного его имени, — с невероятным удовольствием протянул Годжо, — будут все по струнке ходить. Однако ответ поставил его в тупик снова. Мегуми сложил руки на груди и хмуро воскликнул: — Я не собираюсь быть похожим на него! — он наконец-то удостоил взгляда. — Он бросил своих детей. Ты заботишься о чужих, хотя мы тебе никто. Наверное, это лучший пример для подражания. — Почему это вы мне никто? Мы семья, — возмутился Сатору мягко, чувствуя, что поражен прямо в сердце, — я вас не брошу. Обещаю. Мегуми только фыркнул: — И так знаю. Наверное, где-то в этот момент великий сильнейший шаман Годжо Сатору решил стать учителем. Все-таки с детьми у него вполне неплохо получалось — явно сказывался природный талант. Может, это станет призванием?